Вне истины и морали КПСС

      В начале дня, когда нам озвучивали расписание, внезапно для всех прозвучало долгожданное «просмотр кино вечером». Я от радости чуть не запрыгал. Многое менялось в моём отношении к лагерным мероприятиям с возрастом, но что всегда оставалось неизменным – счастье от просмотра кино. И в семь, и в двенадцать, и в семнадцать я был воодушевлён так, что всё остальное в этом дне казалось лишь этапом, частью, которую нужно переждать, чтобы увидеть, почувствовать это нечто, бывавшее всегда при просмотре фильма. Чего стоила одна только волшебная атмосфера тёмного, окутанного мягким мраком зала, резво бегущих на экране кадров чёрно-белого фильма с шипящим звуком, словами не передать! Никакого гула, болтовни и смешков. Все – от малышей до старших – сидели затаив дыхание. Так ещё и отбой переносился на полчаса, потому что кино было прямо после ужина, и уходило на него полтора-два часа. Мне особенно нравилось ощущение лишней – недозволительной обычно – свободы, которая давалась в эти мгновения. Казалось бы, всего полчаса, но сколько в этом было неповторимости! Идти в вечерней прохладе, спокойствии, неторопливо шагать к корпусу и смаковать впечатления от картины – даже если уже смотрел её однажды, здесь, в лагере, ощущения оставались особенными.       Даже Лёня, не склонный к излишней эмоциональности и в целом достаточно скупящийся на выражение эмоций, эту новость оценил по достоинству и обрадовался вполне ясно и открыто. Ходил с лёгким воодушевлением и улыбался, мне казалось, больше обычного. Я вроде и разделял это абсолютно, но всё не мог понять, что именно его так радует. Чудилось, Лёнька всё же не из тех, кто мог отреагировать так эмоционально на простой просмотр кино в лагере. Или мог? Да кто б его знал! Потому я, сидя в столовой на обеде и с несчастным лицом ковыряя рыбную котлету, поднял на него взгляд и спросил:       – Ты такой довольный, потому что кино будет?       – Ну, в целом, да, – кивнул он.       – А не в целом?       – Я просто думал, – начал было Лёня и тут же замялся. Продолжил более тихо и неловко, что ему казалось очень несвойственным: – Я думал… Мы же старшие, занимаем всегда три дальних ряда, и я хотел Поле предложить сесть вместе на последний ряд где-нибудь с краю.       – Фу, лобзаться там собираетесь, что ли? – я скривился в гримасе пренебрежения.       – Сам ты фу. И чего сразу лобзаться? Ну в щёчку, может, аккуратненько. И всё! А то, если увидят, попадёт всем.       – Попадёт точно.       – Вот мы и не будем.       – Ну хоть не увижу слюнообмен, если что, на том спасибо.       – Ты говоришь об этом только в таком ключе… физическом. А это ж ещё и романтика.       – Ух-ты, главный романтик лагеря сидит, – с весельем фыркнул я. – Ну вот уж кто на романтика не похож, так это ты. Вообще не думал, что у тебя в голове такие мысли могут держаться.       – Я тоже себя таковым не считал. А потом влюбился. Ты никогда вот не влюблялся?       – Не влюблялся ли? – я тут же опешил. С одной стороны, мне совершенно не хотелось ему врать, но с другой, разве о таком можно рассказать? Лёня точно не готов был это слышать. Да и я не готов был говорить. Потому ответил коротко: – Нет.       – Вот влюбишься – поймёшь. Это состояние сложно объяснить. Можно только почувствовать.       Я хмыкнул себе под нос. Да уж. Влюблюсь – пойму. Как же! И так я всё уже прекрасно понимал. И не знал толком, рад ли этому. Но моя влюблённость была вне контроля разума. Я не мог взять и заставить себя успокоиться, когда как, например, при сильной тревоге умел – начинал пытаться концентрироваться на дыхании, отвлекался на что-нибудь, и тревога постепенно уходила. В этой же ситуации такая схема не работала. Как только ни гляну на Минхо, сердце начинало колотиться, точно бешеное, в груди тягуче и медленно растекалось тепло, а в голове ни одной собранной мысли, все скомканные, непонятные, путаные. Пришлось просто принять свои чувства и смириться. Хотя меня, честно признаться, это не слишком грузило. Внезапно открылся новый, не изведанный мной спектр эмоции и ощущений, который по большей части был приятен. Наверное, я не в полной мере осознал, что меня ждёт дальше и как я буду с этим жить, но в тот момент меня это не слишком заботило.       После обеда я ушёл к Минхо в вожатскую на тихий час. Солнце пекло не так сильно, как в прошлые дни, потому не было назойливого ощущения влажного, душащего воздуха в лёгких, жар лучей не съедал мою бледную кожу, и кепка, которая была при мне всегда, теперь осталась тосковать в шкафу. Я шагал по лагерю в направлении корпуса третьего отряда и с удовольствием наблюдал за знакомыми местами в одиночку. Из оконных форточек под потолком доносились детские голоса, весёлые, звонкие, звенел задорных гогочущий смех, однако казалось, что это всё далеко. Передо мной был привычный лагерь, но совсем пустой и более свободный, открытый для моих размышлений. Подошва кед пылилась от песка. Иголки под ногами шептались, шуршали от моих шагов. По небу растекался узорчатый ковёр облаков, плывущий куда-то вдаль. Мои мысли тоже были далеко. Я не следил за ними, просто поддавался тянущемуся, точно летний ручеёк, потоку и отдавался ему всецело.       Я постучал по деревянному дверному косяку, и из комнаты послышалось чёткое «Входи». Когда я оказался в комнате, тут же передо мной предстал сидящий лицом к окну и скрючившийся над тетрадью Минхо, что-то с воодушевлением записывающий. Он повернул голову, коротко улыбнулся мне и вновь вернулся к строчкам желтоватой бумаги. Я развязал шнурки кед, стянул их и, забравшись на его кровать с ногами, уселся рядышком в позе лотоса. Появилось желание через плечо заглянуть в тетрадь, хоть краешком глаза подсмотреть, что Минхо там с таким интересом строчит, но я тут же одернул себя. Лучше спросить, чем лезть в душу. Вдруг это нечто, о чём мне знать не нужно. Был бы я для него даже самым близким другом, всё равно не должен был пересекать границу доверия, подглядывая в личные записи. Через пару минут тишины тетрадь устало откинулась на тумбу, и Минхо, достав мешок с конфетами и поставив его между нами, развернулся ко мне всем корпусом. Я оглядел его и осторожно произнёс:       – Что писал?       – Да так. Пару моментов о сегодняшнем дне.       – Зачем?       – Это что-то вроде личного дневника. Хотя нет… Это не совсем одно и то же. Я просто записываю сюда то, что волнует, что нужно на будущее запомнить и исправить… В общем, небольшой самоанализ и заметки а-ля хорошо-плохо.       – Что за заметки? – не понял я.       – Про детей.       – О. Интересно. И помогает это?       – Вполне. У меня ощущение, будто, когда я переношу на бумагу всё вынесенное из какой-то ситуации, оно действительно закрепляется в голове. Мол, я не просто подумал, что так лучше, а точно понял и записал для себя, мысленно поставив галочку у этого пункта.       – Звучит очень осознанно и серьёзно, – улыбнулся я. – По-взрослому.       – Это, кстати, хорошая практика. Попробуй как-нибудь, если захочется.       – Да зачем мне?       – Ну вдруг пригодится.       – Если пригодится, попробую. А что ты пишешь там?       – Разное. Ну, например, как лучше ответить ребёнку или отреагировать на какую-нибудь ситуацию. Я ж без пяти минут педагог, так что полезная штука.       – Да не без пяти. Самый что ни на есть педагог. У тебя вон как получается с ними контакт находить. Тебя любят ребята.       – Всё равно ошибки совершаются по неопытности. Я же только на третьем курсе.       – Не знаю, о чём ты конкретно, но я считаю, ты очень хороший вожатый. Ошибки совершаются даже людьми со стажем, но вот признавать эти ошибки умеют не все. И плюсом! Чего стоит один факт, что ты ведёшь такой дневник! Это ж говорит об ответственном подходе и заинтересованности в том, чем занимаешься. Так что хороший ещё как.       – Стараюсь, – коротко улыбнулся Минхо. – Рад, что замечаешь.       – А ты, кстати, – вдруг начал я, вспомнив о сегодняшнем кино, – не знаешь случаем, что показывать будут?       – «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён». Всем знакомый. Ты смотрел?       – Смотрел, конечно. Но это ничего – мне в целом всё равно.       – А хочешь сам показывать?       – Как это – сам?       – Ну, можешь пойти со мной ленту крутить. Там, в комнатке, всё видно, но это куда интереснее.       – Да ну? Я серьезно могу пойти с тобой туда? – с выпученными от восторга глазами спросил я.       – Можешь. Пойдешь?       – Ещё как пойду! Я никогда не был там.       – Ну вот. Побываешь.       – С ума сойти, – я откинулся на бортик кровати и забрался руками в волосы. – Наверное, я радуюсь такой мелочи, но ты бы знал, как я мечтал об этом с самого детства!       – Так это ж здорово, что радуешься мелочи, – улыбнулся Минхо. – Тогда не беги сразу из столовой после ужина, подойдёшь ко мне.       – Ладно. А Ксюша…?       – Как всегда уладим. Она уже привыкла по-моему.       – Я тебе поэму напишу, когда в город приеду. Благодарность за лучшую лагерную смену, – восторженно протарахтел я, а Минхо на это расхохотался.       – Будет интересно почитать.       – А откуда ты знаешь, как это всё работает?       – Что именно?       – Ну… Я не знаю, что именно. Всё это.       – Как кино показывается? Я же сам в лагерь долго ездил и с моим вожатым был в очень близких отношениях. Ну, не таких, как у нас, дружеских, а скорее… он мне как второй папа был. И он меня часто брал с собой кино показывать, поэтому я хорошо знаю, как это работает. Я у него в отряде был шесть лет подряд, один из которых был по блату, потому что я уже был в комсомоле. Он сам всегда меня брал к себе, хотя по идее так нельзя.       – А как получилось, что у вас такие отношения стали?       – Да не знаю, если честно. Я тогда был достаточно стеснительным, но с ним очень раскрывался. Хороший был мужичок. Вот правда. До сих пор за многое ему благодарен.       – А звали как?       – Владимир Борисович. Но мы его называли папулей.       – Весь отряд? – поразился я.       – Весь.       – Он мне уже нравится с одного твоего рассказа.       – Он всем нравился.       – Всем бы людям, которые работают с детьми, такими быть.       – Какими?       – Ну, как одним словом объяснить? Да одним словом и не объяснить! Ты вот про него рассказал, и я сразу почувствовал, что он хороший мужик. В голове образ сам нарисовался. И вот хочу, чтобы все такими были. Не конкретно по характеру или каким-то личным особенностям, а так же влияли на детей, чтобы они раскрывались. А то у нас в школе, например, по ощущениям половина педагогического состава пришла, потому что не знали, куда ещё податься. Просто куда все шли, туда и они, хотя с детьми работать и не любят, и не хотят, и не умеют.       – Так правда часто бывает. Это я тебе говорю как тот, кто учится в педагогическом.       – И сейчас такие есть?       – Полно! У нас на потоке вообще далеко не все любят детей и умеют с ними работать.       – Серьёзно? – с удивлением спросил я.       – Более того! Кто-то вообще говорил, мол, не просто не любит, а раздражается с них постоянно. А я даже не представляю, как с такой профессией можно справляться, если детей не любишь. Тут ты либо им головы открутишь – и за это только за решётку, – либо крыша поехать может.       – Бедные дети, у которых они будут преподавать.       – И не говори.       Я потянулся к мешку с конфетами и достал оттуда «Мишку на севере». Развернул фантик и бросил его на кровать, рядом с собой. Задумчиво медленно стал жевать конфету. На языке чувствовалась нежная сладость шоколада, которую хотелось то ли ощущать и дальше, то ли запить, то ли перебить чем-то горьким и терпким. Я смотрел на плед, свои скрещенные ноги и вдруг выдал:       – Сейчас бы закурить…       – Закурить? – Минхо глянул на меня одновременно и с ироничной насмешкой, и с удивлением.       – Ну да… Хочется очень.       – Эх, куряка.       – Ну вот так получилось. Бросить не смог.       – А пробовал? – Минхо изумился ещё больше.       – Три раза. И все за последние полгода, но толку никакого.       – Сколько максимум продержался?       – Две недели. Я без сигарет бешеным ходил, ей-богу. Не знаю, как в лагере ещё с ума не сошёл, потому что здесь курю намного реже, чем привык. Может, так занят всей этой суматохой, что и времени нет подумать о сигаретах?       – А как часто здесь куришь?       – Раз в два дня где-то. Иногда раз в день.       – А обычно сколько за день уходит?       – Пачка чаще всего, иногда меньше – по-разному, в общем. Я не слежу за конкретной цифрой.       – Пачка… – задумчиво повторил он. – Планируешь пробовать бросить ещё раз?       – Хотелось бы, конечно. Но это позже. Сейчас я вообще не готов даже пытаться, – сказал я и потянулся за новой конфетой. – А ты курил когда-нибудь?       – Пробовал несколько раз в подростковом возрасте, но полноценно не курил.       – И правильно. Не начинай.       Минхо хмыкнул и тоже потянулся за конфетой. Тему курения мы оставили. Дальше диалог ушёл в сторону первых школьных годов и неприятных историй с того времени, затем учёбы в институте, а после вернулись к лагерю. Между ними, конечно, в разговоре ещё проскальзывала тысяча тем, но в подробности вдаться смысла нет – да и не вспомнить уж каждую.

–

      После ужина я, как мы с Минхо и договорились, не ушёл с отрядом, а остался у столовой. Вечер. На улице было прохладно, но всё же приятно. Волосы раздувал ветер, внезапно разыгравшийся не на шутку. Но долго мне стоять не пришлось. Минхо показался быстро. И подошёл без всяких промедлений.       – А ты откуда? – поинтересовался я.       – Ключи брал от дверей на лестницу и в комнату. А то иначе не пройдём туда.       – А нам вообще куда нужно?       – В главный корпус, у актового зала.       – Ты ж с Ксюшей говорил?       – Само собой. Еще после тихого часа.       Пройдя в главный корпус, мы направились в сторону актового зала. Кино всегда показывалось там, на громадном белом экране, который ставился специально по такому случаю – парой крепких мужиков выкатывался на сцену. Однако в актовый зал мы не пошли. У самого входа свернули налево, к двери. Минхо открыл её ключом и пропустил меня вперед. За ней показался темноватое узкое пространство с лестницей. Я стал – почти наощупь – шагать вверх. Когда поднялся, вновь увидел две двери. На одной из них показалась железная табличка с чёткой чернильной надписью: «Комната киномеханика». Её тоже нужно было отпирать. Мелодично загремела связка ключей. Нужный ключ проник в отверстие и повернулся несколько раз. Заскрипели петли. На себя потянулась старенькая, хлипкая и очень неуверенно держащаяся ручка. Минхо вновь пропустил меня вперёд. И я, взбудораженный и взвинченный, неуверенно прошёл внутрь.       Мы оказались в небольшой и достаточно душной комнатке. Полутьма кутала меня всего, а оттого казалось, что потолок – и без того невысокий – тяжело давил на голову. На пыльном деревянном столе в самом углу, чуть правее от входа, одиного стояла настольная лампа и рассеивала вокруг слегка желтоватый приглушенный свет. Рядом со столом находилось несколько табуреток, стареньких, скосившихся. На полу горой лежала целая куча картонных коробок, плоских, но крупных и в длину, и ширину, с выведенными от руки числами на крышке. Впереди два огромных чёрных, не очень понятных в использовании аппарата с всего несколькими маленькими крутящимися рычагами. За ними, в стене, два крохотных окошка. У левой стены не менее странная машина с крутящейся, как у колодца, ручкой сбоку. Я прошёл вглубь. Запах здесь был странный, совершенно неописуемый и особенный – точно запах из самого детства. В нем мешались ароматы лёгкой старости, железа техники, бумаги и чего-то еще. Минхо подобрался к высоким аппаратам, жестом подозвал меня. Я неторопливо приблизился, с интересом оглядывая всё вокруг. Обстановка совершенно непривычная, оттого будоражащая и по-особенному приятная.       – Смотри, давай сейчас коротко объясню, как это всё работает.       – Давай. Я слушаю, – я, ещё пару секунд покрутив головой по сторонам, посмотрел на него.       – Значит, на сегодня у нас… – Минхо перевёл взгляд на коробки. – Две, четыре, шесть… На сегодня у нас девять катушек.       – Так, – кивнул я.       – Вот стоят два аппарата, которые будут крутить ленту с катушек, отображая картинку на экране в зале, – он указал на чёрные аппараты, макушка которых оказалась ненамного ниже меня. – Это рычажки, – палец спустился к панели для управлению техники, – чтобы, во-первых, заматывать туда ленту, во-вторых, включать и выключать свет на каждом из них. Принцип какой: берём две первых катушки, ставим сюда. Включаешь первый аппарат. Фильм идёт, всё хорошо. Потом, когда уже видишь, что лента потихоньку подходит к концу, смотришь в правый верхний угол. Там должна появиться белая точка. В этот момент рычагом включаешь второй аппарат. Он начинает заматывать ленту. Потом появятся в этом же месте уже две точки – вторым рычагом подаёшь свет, чтобы переключить на новую катушку. Всё понятно?       – Вроде понятно. Ну ты один раз покажи на деле, и тогда точно запомню.       – Хорошо. Но это в любом случае работа на двоих, будешь помогать, – сказал Минхо, развернулся и, посмотрев на очередное незнакомое мне чудо техники. – А тут машинка, кстати, чтобы катушки возвращать в исходное состояние и фильм не показывался с конца. Ленту перекручивать нужно. Обычно мы это делаем в перерывах, пока фильм крутится, и саму картину не смотрим, но, если хочешь, этим можно заняться после.       – А мы – это кто?       – Я и Витя. На прошлой смене мы вместе показывали – ну, сам понимаешь, одному тут не управиться, – а так как сегодня тебе предложил, то ему сказал, мол, отдохни.       – А он знает, что я здесь буду с тобой вместо него?       – Конечно. А ты думал только Ксюша в курсе?       – Ну вдруг.       – Так, ладно, – Минхо глянул на наручные часы, – времени осталось пять минут, поэтому давай быстренько достанем ленту.       Мы подошли к коробкам. Сразу отыскали те, на крышке которых красовались номера один и два. Открыли их, и передо мной оказались крупные, сантиметров тридцать в диаметре, рулоны с лентой. Я взял один и удивился его весу, который внезапно оказался куда больше, чем я полагал. Откуда только такая тяжесть? Слегка отмотал ленту, стал вглядываться в небольшую картинку и заметил знакомые кадры из фильма, которые, как мне казалось, один от другого толком не отличались. Мы вернулись к аппаратам и за пару минут установили катушки. Первая была у Минхо. Подойдя к небольшому окошку, вытянули головы и осмотрели зал. Он был полон. Ни одного свободного места. Только и виднелись макушки – то кудрявые, то пушистые, то с начесами – и всяких оттенков волосы – от самого тёмного каштанового до светлого блонда. Теснота, людность и жужжащий гомон, будто в улье. Стрелка на часах шустро приближалась к нужному времени, и было решено не ждать несчастную минуту и начинать показ.       Минхо оказался у выключателей на стене и нажал на левый. В зале тут же погас тёплый свет, и всё в одно мгновение окутала непроглядна тьма. Ребята, будто по команде, сразу смолкли, а кто-то – как я услышал – даже пискнул от неожиданности. У нас же в комнатке видеть всё помогал свет настольной лампы. Темновато, но всё же. Минхо вернулся. Его рука потянулась к левому рычажку. Резко выкрутила по часовой стрелке на девяносто градусов. Тут же машинно затарахтел аппарат. Я с интересом наблюдал, как установленная катушка с лентой потихоньку закрутилась, втянула ленту внутрь. Рука Минхо отыскала второй рычажок и таким же резким движением выкрутила и его. С железным бряцанием включилась мощная лампа. Белый свет ослепительным лучом потянулся к экрану. Картина фильма обрела в моих глазах чёткие границы, и я с изумлением наблюдал за ней в небольшой окошко. Фоном хрипел звон мелодии из заставки.       – А кто звуком занимается? – не отрывая глаз, спросил я.       – Никто. Он записан.       – А я думал это все сложнее: что нужно отдельно как-то и его подстраивать.       – Да ну! Где ты такое видел?       – Нигде не видел. А откуда мне знать? Я будто каждый день кино кручу! – возмутился я. – Сам себе придумал, что все так, и верил.       – Миф разрушен.       – Ну, нам так только проще.       – Лентяй, – фыркнул Минхо.       – Чего лентяй-то сразу?       – А ты себя к какому типу относишь?       – Гениям, отвергнутым жестоким обществом.       – А, ну тогда прошу прощения, – хохотнул он.       Я наблюдал за всем с таким искренним детским восторгом, что самому становилось смешно. Воодушевление вызвал даже вид пылинок, лениво, спокойно и грациозно плывущих перед мощным белым лучом лампы. Мне было интересно несколько минут просто глазеть на крутящуюся нить кадров – как быстро-быстро уходил рулон и как вопреки этому спокойно и привычно взгляду это воспроизводилось на экране. Потом ещё пару минут я наблюдал за самим фильмом. А там всё так знакомо – пионерский лагерь, красные галстуки, суматоха и его стандартная рутина, включающая даже привычные проказы детей. Затем я какое-то время оглядывал комнату, ещё позже – громадный аппарат передо мной, который сейчас бездействовал, потому что работал другой, со стороны Минхо. Я раздумывал и о том, что может быть у него внутри и по какому принципу он собран. Но от мыслей меня отвлекли внезапные слова Минхо.       – Так, у меня лента подходит к концу.       – Уже?       – Десять минут прошло, так что уже. Смотри, сейчас точка появится, – сказал он, и я, вытянув шею, глянул на экран, тут же почувствовав лёгкое переживание. – Тебе нужно первый рычаг повернуть.       – Понял, – ответил я и тут же с сомнением добавил: – А я точно её увижу?       – Точку-то? Точно увидишь. Она всегда заметна. А когда вторая появляется, ты свет подаёшь, я – выключаю.       Я молча кивнул и стал ждать появления точки. Волновался, что не замечу, пропущу, или, может, она и вовсе поблекнет на светлом фоне, который чисто теоретически мог ни с того ни с сего оказаться именно на этом моменте. Но, благо, все оказалась проще – точка в самом деле появилась и хорошо была заметна. Яркая, сияющая, что упустить его казалось просто невозможным. Я тут же повернул рычаг и посмотрел на Минхо. Он аккуратно улыбнулся и подбородком указал на экран, чтобы я вновь начал следить. И только я перевёл взгляд обратно, как тут же заблестела вторая точка. Рука повернула второй рычаг, подав на аппарат свет. Неуверенный взгляд вновь нашёл лицо Минхо. Он добродушно спросил:       – Увидел же?       – Увидел, – с облегчением выдал я.       – Я сейчас эту катушку сниму. Можешь по-быстрому поставить третью?       – Хорошо.       – А ещё я думаю, что я всё-таки лучше не буду откладывать и рулоны перемотаю сразу. И свои, и твои. Тебя не заставляю.       – Да я тоже могу. Не такая замудренная работа ведь?       – Да не надо, сам справлюсь.       – Это не будет проблемой?       – Нет, мне не сложно.       – Спасибо, – улыбнулся я.       Минхо быстро кивнул мне, снял свою катушку и установил её на машину для перемотки. Я же отошёл в сторону коробок. Отыскал ту, на крышке которой была выведена тройка и, вытащив ленту, установил в первый аппарат. Вернулся к своему месту и с интересом глянул на Минхо, который энергично вращал ручку машины. Рулон торопливо разматывался, превращался в длинную нить кадров. Потом я мельком посмотрел на картину на экране. А затем – снова на Минхо. Взгляд цеплялся за крепкие руки, напряжённые, оплетенные вздутыми синеющими венами, за сосредоточенное лицо, поджатые губы, ставшие тонкой полосой, и фильм в этот момент совершенно переставал быть значимым. Притягательный он настолько, что слов не находилось – только желание смотреть, смотреть и смотреть. Так и проходило время. Мы о чём-то разговаривали, поочередно поворачивали рычаги, меняли катушки, а старые, уже перемотанные, сразу возвращали в коробку, и затем я вновь и вновь, словно зачарованный, рассматривал его, удивляясь тому, какой он красивый, как в первый раз.       Катушки сменялись одна за одной. Не было момента, когда мне становилось скучно или неинтересно – то отвлекал знакомых фильм, над которым моментами я тихо посмеивался, то разговор, то сам факт нахождения Минхо рядом, – однако были моменты, когда я уходил в свои размышления. И все о нём, как всегда несвязные и смущающие. Это напоминало какую-то одержимость, но одержим я вовсе не был. Просто, видимо, так сильно влюбился, что ничего, кроме Минхо, в мыслях больше пяти минут не держалось. Особенно когда он оказывался так близко и когда я мог любоваться им, зная, что он того не заметит, потому что занят. И что-то постоянно перемыкало в голове. Дурацкие, ну совсем глупые и неуместные идеи въедались и не отпускали. Мне всегда казалось, я мог уйти в себя и глазеть на него так хоть полчаса, но в этот раз грудь жгло желание не просто смотреть, не просто касаться невзначай.       Хотелось касаться иначе. Снова. Всегда по-разному, но хотелось. Однако я лишь смотрел. Каждый раз, как он снимал катушку, мой взгляд цеплялся за выступающие от напряжения вены на руках – это выглядело для меня как минимум очень привлекательно, а как максимум – сексуально настолько, что хоть на стену лезь. В моменты нашего диалога, шуток или пустой болтовни ни о чём, моё внимание забирали его пухлые розоватые губы, их яркая мимика, то и дело расплывающаяся улыбка. Опять они, опять эти губы… И мысли о касаниях к ним вновь оказывались рядом. А когда он перекручивал ленту или внимательно следил за картиной на экране, я безотрывно смотрел в его выразительные глаза, чёрные, глубокие, острые и донельзя сосредоточенные. Рассчитывал ли Минхо, что я тоже буду следить за лентой, я не знал, но в итоге получилось, что я наблюдал только за ним, а он в свою очередь предупреждал меня каждый раз, когда подходило время менять катушки.       – Ты извини, что я не очень помогаю, – виновато сказал я, глянув на Минхо, который перекручивал ленту. – Только катушки меняю, да рычаги кручу. Наверное, тебя грузит немного?       – Нет, на самом деле, – он простодушно пожал плечами. – Я привык.       – Привык?       – Чаще, конечно, мы с Витей делим работу пополам, но бывало такое, что он очень сильно уставал, и я предлагал ему отдохнуть и звал только когда мне нужна была помощь с рычагами, потому что одному не успеть.       – Почему так?       – Я просто на своей шкуре теперь прознал, что такое работа вожатого и как можно устать. Но я не делал это себе в убыток. Если чувствовал, что тоже уже скоро по полу размажусь, то, конечно, мы всё делали вместе.       – А сегодня тебя это не напрягает?       – Нет, я уже говорил. Всё хорошо.       – Ладно. Но скажи, если что.       – Скажу.       Его рука продолжила крутить ручку. И за постоянной нуждой что-либо сделать, я не заметил, как на часах уже красовалось без пяти минут десять. Фоном монотонно тарахтел аппарат. Минхо встал возле меня, после того, как убрал в коробку седьмой рулон. В этот раз я не посмотрел на него. И глушил порыв сотворить какую-нибудь ерунду. Крутилась восьмая катушка с лентой. Вот-вот придётся последний раз переключать аппараты. Я повернул голову к Минхо, внимательно следящим за кинолентой, и подумал, что сойду с ума, если ничего не сделаю и продолжу просто молча наблюдать за ним. Но смелости во мне было не так много, чтобы как в книгах сразу наброситься в порыве страсти с жарким поцелуем. Да и некрасиво это, вдруг ему будет неприятно – а простое неприятно, если он плохо к этому отнесётся, я посчитал меньшим, что Минхо может почувствовать. Хорошо уже будет, если не ударит за такое. Наверняка я знать не мог, что у него на душе и что он подумает о моих чувствах. Поэтому в страхе неловко и совсем тихо спросил:       – А как бы ты отреагировал, если бы я тебя поцеловал?       Я чувствовал, как сердце, словно сумасшедшее, грохочет в груди. Тут же тело сковал страх. Минхо повернул ко мне голову. В его взгляде было такое искреннее непонимание, что мне тут же захотелось извиниться и трусливо сбежать от своих слов.       – Не шути так.       – Я не шучу. Я абсолютно серьёзно спрашиваю, – твёрдо, насколько мог, заявил я. – Вот если бы прямо сейчас…       – Хан, ты понимаешь вообще, о чём говоришь?       – Примерно.       – Ну и зачем тебе это? – недоумённо спросил Минхо.       – А то ты не знаешь, зачем это делают?       – Знаю. Но зачем это хочешь сделать ты, я не понимаю. Что у тебя в голове?       – Да ты у меня в голове. Нравишься ты мне потому что, – я в отчаянии накрыл руками обжигающе горячие щеки. – У меня скоро крыша поедет из-за этого. Я ни есть, ни спать – всё ты в мыслях. И ничего больше.       – Нравлюсь, – уточнил Минхо, будто не веря своим ушам, – как обычно девочки нравятся?       – Да. Именно так, – я замолчал и стал смотреть ему в глаза. Сейчас в полумраке они казались особенно тёмными и выразительными. Но всё, на чём я мог фокусировать внимание – ощущение, как всё внутри дрожит от испуга. И тихо добавил: – А я? Не нравлюсь тебе, да?       – Не сказать, что не нравишься, – он отвернулся и снова стал следить за лентой. Мне казалось, что я на мгновение вовсе дышать перестал. – Нет, я имею в виду, нравишься. Но это тяжело всё. Когда тебя привлекают мужчины, а не женщины, никто благословения тебе не даст, по голове не погладит. Да и показывать свои чувства ты никогда не сможешь. Ни семье рассказать, ни друзьям. Ещё и в тюрьму посадить могут. Или в психушку отправить на лечение.       – В тюрьму? Или в психушку? – испуганно пробубнил я. – Просто за чувства?       – Да.       – Но я нравлюсь тебе? – неуверенно уточнил я. – Как ты мне…?       Хоть я и уловил мелькнувшее, вскользь упомянутое признание, но так желал услышать по-настоящему, искренне. Чтобы это было осознанно произнесённой фразой, чётким подтверждением, а не бесчувственным фактом, сказанным по теме. Минхо смотрел, не моргая. О чём-то думал. Я ощущал его взгляд физически. Пытливый, цепкий, он очерчивал моё лицо и держал в оковах, не давая сдвинуться с места, что-либо сказать. Минхо тяжело вздохнул. На выдохе негромко ответил:       – Очень нравишься.       – Это же здорово.       – Чего тут здорово?       – Все, Минхо. И ты, и я, и то, что между нами... все взаимно. Разве нет?       – Конечно, со стороны, если о чём-то не знать, может и покажется, что здорово. Но это совсем не та же история, которая может быть у парня с девушкой.       – Для других, не для нас. Ты ведь не считаешь, что ты больной, потому что любишь, мол, как-то не так?       – Я – нет. Но другие – да. Мы в этом мире не одни живём, понимаешь?       – Но мы же можем быть аккуратными. Другим вовсе не обязательно знать об этом. Вот сейчас же здесь никого кроме нас. И никто не слышит этот разговор. И не видит.       Я подошёл чуть ближе. Всё ещё робко и неуверенно. А Минхо мельком глянул на меня, не сказав ни слова. Я понял, что он просто справедливо опасается возможных очень серьёзных последствий, но разделяет мои чувства. От этого было не так страшно и неловко, как сначала. Подошёл совсем близко и крепко обнял за талию, положив голову ему на плечо и думая лишь о том, как бы не оттолкнул, потому что я себя успел слишком сильно обнадёжить. Но Минхо, вопреки моим переживаниям, тяжело вздохнув, только высвободил из моей хватки одну руку и тоже приобнял меня за талию. Ладонью водил неторопливо туда-сюда.       – Нельзя поцеловать?       – Тебя вообще не пугают мои слова?       – Пугают, конечно. Но не так сильно, как мне хочется… – продолжать фразу я не стал – все и без того было понятно. – Можно?       – Можно, – тихо сказал он.       Обрадованный, я неловко потянулся и как-то совсем по-детски прижался к его губам на пару мгновений, всё ещё не верящий, что всё происходящее – правда. Тут же отодвинулся и вернул голову на его плечо, не сдерживая довольной улыбки. Не так изначально мне хотелось поцеловать его – хотелось жарко, пылко и горячо, чтобы он чувствовал, как все внутри меня трепещет, знал, сколько раз я смотрел на его губы и как много думал. Но получилось иначе – ну и пусть. Я вдруг с удивлением заметил, как моё сердце всё также сильно колотится. Словно молот в груди. Мне казалось, что я никогда в жизни не был так счастлив, как в тот момент. Минхо аккуратно гладил меня по спине и пару раз сдержанно прижимался губами к макушке моей головы. А потом я услышал «Сейчас ленту нужно будет менять» и нехотя отлип от него...       Оставшаяся часть фильма прошла для меня сумбурно. Я витал в своих мыслях больше прежнего, потому что так искренне был поражён, что мои чувства оказались взаимными. И хотя это несомненно меня радовало, не в меньшей степени это и удивляло. Я бы не так изумился, если б Минхо сказал что-то негативное и неприятное – такого, конечно, не хотелось, но я вполне мог это понять в наших условиях бесконечных рамок и осуждений – или что ему нужно время подумать, потому что он ощущает себя неловко и неправильно в такой ситуации… А тут вдруг это! Также появилось бесчисленное количество вопросов: что мы теперь будем делать, давно ли я ему нравлюсь, и когда он это понял, какие у нас будут границы в отношениях и можно ли назвать то, что произошло между нами, началом отношений. И всякое прочее. Мы всё это время молчали. И когда поменяли последнюю ленту, и когда шли кадры фильма с титрами, и когда после завершения кинокартины я начал перепроверять все катушки в коробках, а Минхо – перекручивать последнюю. Это слегка напрягало: вдруг он уже успел пожалеть?       – С чего ты вообще решил признаться? – внезапно прервал тишину Минхо.       – Не знаю. Наверное, я просто нетерпеливый. Не так давно понял свои чувства, а уже успел ночью в кровати извертеться, как уж на сковородке. Всё думал о чём-то, крутился. Искать какие-то подсказки в твоём поведении, ждать, когда лучше стоит сказать и стоит ли вообще… не захотелось. Надоело изводить себя мыслями.       – Но ведь я мог совсем по-другому отреагировать. Не страшно было?       – Страшно, конечно! У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло, ей-богу!       – А насчёт моей реакции думал?       – Я просто почему-то решил, что ты поймёшь. Хотелось, естественно, чтобы ты мне ответил взаимностью, но я не очень на это рассчитывал. Но был уверен, что, несмотря ни на что, ты поймёшь. А всё оказалось даже лучше…       – Рыбак рыбака видит издалека, – хмыкнул он.       – А ещё я спросить хотел… Что теперь между нами? – поинтересовался я, не повернув голову в его сторону. Минхо недолго помолчал.       – А чего бы ты хотел?       – Я? Да не знаю. Обычных человеческих отношений, чего ж еще? Просто я не понимаю, нужно ли оно тебе.       – Нужно.       – Правда? – я с удивлением глянул на Минхо через плечо и мгновенно поймал его пытливый взгляд.       – Да.       – Хорошо, – я улыбнулся и вернулся к своему занятию, но теперь с неописуемой лёгкостью на душе. – Давно я тебе нравиться начал?       – Почти сразу, как мы познакомились. Я быстро понял, что мой интерес к тебе не просто дружеский.       – А скрывал почему?       – Я не такой безрассудный, как ты.       – Зато что бы ты без моей безрассудности делал?       – Не знаю, – Минхо по-доброму тихонько хмыкнул себе под нос.       Мы быстро расправились с делом. По одной отнесли катушки в соседнюю комнату, где был небольшой склад с ними, поставили на выделенное этому фильму место, сходили обратно в комнату киномеханика, всё перепроверили и заперли дверь. Миновали лестницу и вышли из корпуса. Тело сразу окутала ночная прохлада. По коже разбежались мурашки. Мы шли в тишине. Лагерь уже спал. Только шорох песка и иголок под ногами, стрекотание сверчков и чужое размеренное дыхание рядом. Я не чувствовал рядом с ним какую-либо неловкость, но будто не знал толком, что теперь делать. Должно ли что-то поменяться? Казалось, должно. Но вроде не поменялось. Только на душе стало так непривычно легко, радостно и хорошо. Минхо провожал меня до корпуса моего отряда. Но из-за того, что он был самым ближним к актовому залу, идти нам нужно было совсем недолго. Времени на размышления, что лучше сказать и что сделать, тоже толком не оставалось.       – Ну как тебе крутить кино? – спросил он, когда мы остановились у корпуса.       – Очень интересно. Особенно из-за того, что фильм я уже знал. Не было ощущения, что, пока бегаешь с катушками, пропускаешь его. Так что мне очень понравилось.       – Ну и хорошо. Тогда спокойной ночи?       – Подожди…       Минхо, собравшийся уходить, остановился. Я быстро оглянулся по сторонам, заметил, что вокруг ни души, и на мгновение прижался к его губам, обхватив щёки ладонями и поймав его растерянный вздох. Сердце в груди сходило с ума. И подумать только – я действительно касался его губ! Я аккуратно отодвинулся, а Минхо вдруг улыбнулся мне с удивительной нежностью.       – Не делай так больше.       – Как? – я вдруг испугался. Не целовать, что ли? Казалось, мы только-только поговорили… Тогда чего он так улыбался?       – Кто-то может увидеть. Мало ли сидит у окошка какая-нибудь Светлана Юрьевна, а тут это.       – Ладно, не буду.       – Вот и молодец.       – Теперь спокойной ночи, – сказал одолённый стеснением я и поспешил зайти в корпус.       – Да… Спокойной ночи, – послышалось вслед.       Однако, как бы я не спешил скрыться от своего смущения, ощущение живого человеческого тепла на губах оставалось ещё долго. А оттого тепло было и на сердце. Я тихо пробрался в палату, где все давно спали, разделся и забрался под одеяло. В голове роились мысли, не давали провалиться в дрёму. Но если это была плата за то, каким счастливым я почувствовал себя в этот вечер, мне казалось, что несколько бессонных часов совсем ничего не стоят.