Луноворот. Дикая вишня

      В элитном ресторане при столичной гостинице Кири подавали, определённо, лучшее саке. Блеск огней отражался от лакированного дерева и столовых приборов, и всё вместе резко контрастировало с тем, к чему Мураяма привыкла в обыденной жизни, когда приходилось прятаться по снятым наспех вшивым закуткам или в палатках посреди леса, щедро делящегося своим богатством в виде клещей. В общем, в цивилизации, будь она неладна и благословенна, Мураяма ощущала себя кем-то, кому позволено всё. Она не там, в прошлой жизни, и не в пункте назначения, она где-то в пути, между, и поэтому совсем иная.       То, что богатый постоялец с редкого цвета иссиня-фиолетовыми волосами не сводит с неё зенки, она заметила давно. Мураяма привыкла к мужскому вниманию, которое как по щелчку пальцев появлялось, стоило ей сменить бесформенные походные тряпки, вымыть и уложить волосы и накраситься… боги, мужчины так примитивно устроены, что для прибавления в их глазах двадцати очков привлекательности достаточно надеть мини-юбку! Но сейчас богатей был ей нужен. Потому что её цель находилась тут же, у стойки бара. Высокий, черноволосый, удивительно завораживающий, но красотой строгой, резкой, сразу видно — аристократ. Слишком уж интересующийся архивами времён Кагуи из закрытого сектора библиотеки, где Мураяма и орудовала. В обход закона.       Она не могла не выяснить, кто он такой и зачем ему информация об Ооцуцуки.       Мураяма чуть отвернулась от своего столика, стряхнула в хрустальную финтифлюшку пепел с тонкой дамской сигареты, воняющей чем-то цветочным… боги, эти отдушки тоже бесят, ничего лучше старого-доброго табака ещё не изобрели! Но надо соответствовать образу почти-что-юной госпожи, а не шалой девки с поля боя, про которых шеф говорил, что даже они, убогинькие, пленяют особой красотой: красотой силы духа и лесных ромашек. Демоны разберут, что кобелистый козёл хотел этим сказать. Мураяма пригубила саке из плоской чашечки, из-под полуопущенных ресниц томно взирая на фиолетового богатея с подведёнными глазами, обжирающегося свиными рёбрышками. Ни манер, ни такта, явно из нуворишей, прибывших на ежегодные торги, причём издалека — сквозило что-то экзотичное в его физиономии, нездешнее.       Тот истолковал её невербальные знаки верно. Облизав пальцы, подозвал официанта, и вскоре перед Мураямой опустилась бутылка марочного ликёра. Богатей развязно подмигнул.       — Да что вы себе позволяете! — вскочила Мураяма с места, тыча в него накрашенным ноготком. Голос, взвизгнув, взвился под потолок. — Как можете предлагать мне такое? Я возмущена!       Постояльцев за ужином собралось до хрена и больше, но найти нормального мужика в высшем свете, да хотя бы просто настоящего человека — невозможно.       — Ну что вы, всего лишь иду у вас на поводу, — фиолетовый с подведёнными глазами, с развязно распахивающимся на груди кимоно, уже шёл к ней, криво ухмыляясь. Руки у него были не мужские, в смысле, чересчур холёные и тончавые, ей-ей, фарфор из Страны Земли! Работать точно не приучен. — Право, не сто́ит закатывать истерику из-за очевидного.       И никто не вступался за почти-что-юную госпожу в беде. Ловушка готова была сорваться.       — Очевидного? Чего это вам очевидно, господин хороший, позвольте-ка спросить? Я правоохранителей позову!       — К чему они нам?       — Мне кажется, госпожа не настроена продолжать общение с вами, — раздался новый голос. Высокомерный, густой, звенящий сталью на высоких нотах.       И всё же сработала. Черноволосый аристократ, как оказалось, остановился у Мураямы за плечом. Вблизи, глядя на чистую кожу и отсутствие даже намёка на седину в угольных волосах, она смекнула, что ошиблась с его возрастом. Лет тридцать, вряд ли больше. Но не бестолковый прожигатель или маменькин сынок. Из тех, кто уже состоялся и знал себе цену.       Фиолетовый не был ему конкурентом, и это понимал. Ретировался без боя, сыпля под нос ругательства, на которые, как на лай мелкой шавки, никто не обратил внимания.       — Прошу прощения за безобразную сцену, — Мураяма показушно устало опустилась на стул.       — Не за что извиняться, — неожиданный запланированный спаситель расслабил манжеты на рукавах, перестегнув запонки. — Юная особа, без сопровождения… Высший свет способен сделать лишь один вывод — вы в поисках спутника.       — Вы тоже так считаете?       — Отнюдь. Мне приходилось бывать в центральных районах Страны, среди общества шиноби. Так что я придерживаюсь широких взглядов.       — А вы шиноби? — она не верила в предположение. В нём чувствовалась голубая кровь, белая косточка, а шиноби — вояки с парой классов начального образования за душой.       — Нет, но приходилось заключать с ними сделки. Подозреваю, вы тоже не шиноби.       — Учёный. Старший научный сотрудник Института Археологии Мураяма.       Его глаза гипнотизировали. Оказалось сложно побороть искушение утонуть в них ещё раз… почему-то именно это сравнение возникало — утонуть. Если приблизиться ближе, можно было уловить его дыхание и поймать своё отражении в непроглядных, словно ночь, зрачках. Мураяма не помнила, когда он успел оказаться за её столиком, напротив.       Тьма и ночь… Звеняще натягивались струны времени. Волчица-ночь спокойно ждала жертву.       — Полагаю, мне надлежит представиться в ответ. Хидари.       — Просто Хидари?       — Не люблю называть фамилию отца, излишне громкая, и я добился в жизни чего-то своими усилиями, а не его протекцией.       Ну конечно, знала Мураяма это «своими усилиями». И знала отговорки, что, мол, особенно трудно идти за успехом, будучи родом из богатой семьи. Мол, беднякам терять нечего и рисковать не страшно, куда как страшнее отворачиваться от родительских капиталов и выбираться из ваты. Чушь собачья. Наоборот легче пробовать новое, зная, что в случае неудачи есть, на какую подушку безопасности приползти. А поди порискуй, если в кошельке — ни гроша, и полагаться не на кого, а родителям без твоего заработка не выстоять. Только зазря будешь биться головой о каменную стену, пилить себя и свою бесполезность.       Кара хорошо оплачивала труд наёмных рабочих.       Интересно, когда и чем Кара завербовала этого Хидари?       Он не клеил её, не говорил банальностей, вёл спокойный разговор на равных, и, наверное, это подкупало. Но это Мураяма должна была его очаровать! Втереться в доверие. Оказаться у него в номере и покопаться в вещах. На обычную шлюху птица такого полёта как пить дать не повелась бы. На Мураяму даже мамаши увеселительных домов не велись, не брали в услужение, когда ей позарез понадобились деньги на лечение отца, спасибо, тогда её увидел шеф и утащил за шкирку с порога очередной шлюшатни.       Через пять минут светской беседы ловушка захлопнулась. Мураяма поняла, что из ресторана они уйдут вместе.       Утреннее солнце жарило так, что Аода не отказал себе в искушении растянуться на крыше, раскинув руки и ноги и распахнув на груди до самого пояса кимоно, фиолетовое с синим узором чешуи. Зме́ю Пещер Рьючи находиться в человеческом обличие — та ещё морока… Хотелось хотя бы хвост материализовать, чтобы передвигаться привычным способом, а не балансировать на этих ходулях, держа тело на опасной высоте от земли. Аода всё гадал, насколько больно будет падать. Махасиддха Хакуджа посмеялась бы над его страхами, но она живёт на свете асуры знают сколько, а Аода — змей совсем молодой. Может, гуру Манда и развеял бы его сомнения, но тот не показывался в Пещерах Рьючи ещё со времён первой смерти, а что там на основе его выползка наклонировали и вылупился ли в итоге тот самый гуру Манда, Аода не знал.       Хотя, следует признать, морочить головы людишкам оказалось увлекательно. Аода начал понимать, почему главная каста так любила вылазки в человечьи города.       — Заряжаешь кровь? — донёсся голос хозяина.       Кто тут кому ещё хозяин, но сами узы братства грели Аоду не хуже солнца в крови. Принадлежать касте воинов, кшатриям — почётно, и не только на словах, но и сражаясь бок о бок. Уж что-что, а битвами Саске-сама обеспечить умел.       Аода присел на раскалённой кровле, стягивая вечно мешающиеся сине-фиолетовые волосы в буйный хвост на макушке. Хозяин устроился на парапете, огораживающем баки с водой, нагревающейся для нужд гостиницы. Выглядел довольным и посвежевшим, про таких говорят «лакомится манго, не считая деревьев», но если снять превосходное хенге с примесью змеиного морока (да, Аода лично помогал), и на сцену выйдет однорукий и одноглазый, уставший от дорожных тягот воин, ворон-горевестник, что странствует по земле во имя пути сатьи, устраняя зло, и негде и некогда приклонить ему голову. Но быть призывом такого хозяина ещё почётнее.       — Как вы и предлагали, Мураяма использует меня, чтобы выйти на вас-с, Саске-сама.       — Молодец, что подыграл.       Они давно приметили её незаконное присутствие в книгохранилищах даймё. Даже не так — с самого начала эта операция была разработана, чтобы проверить на вшивость предполагаемую внешнюю из Кары, работающую когда-то на Коджи Кашина. Потому что хозяин предположил, что тот вполне может быть жив. «Нет тела — нет дела», — приговаривали они оба. Но даже через лягушек Наруто Узумаки ничего не удалось выяснить. Потому что заключившие контракт с Кашином жабы все как одна числились ренегатами и дезертирами в родном болоте Мьёбоку.       — Ты обыскал вещи в её номере?       — Да, — потянулся Аода, и на руках замерцала надёжная, защищающая бесполезную кожу чешуя. — Свиток с жабьим призывом был спрятан в фуин на подкладе чемодана. Фуин, разумеется, были тоже замаскированы, не видя в ультрафиолете, я не обнаружил бы. Мураяма точно внеш-шняя из Кары. Я поставил на свиток маячок.       Хозяин кивнул. Не стал ничего уточнять: знал, что Аода работает по-рептильи чётко, бесшумно, не оставляя следов. Аода даже принял для выполнения задания змеиное обличие, но не себя настоящего во всей красе, а миниатюрного полоза с человеческим торсом в одну ладонь роста — для ювелирной работы природа пока не изобрела ничего лучше обезьяньих передних конечностей, как ни прискорбно это признавать.       — Вы предоставили мне достаточно времени для работы, — добавил Аода.       Саске-сама повёл плечом. Аода не спросил, использовал он бесподобное гендзюцу клана Учиха или действовал банально. Это его дело. В ультрафиолете, опять же, можно разглядеть улики прошедшей ночи или их отсутствие, но для этого придётся снова трансформировать глаза. Ямочки на носу, в человеческом облике превращающиеся в тёмную кожу вокруг глаз, чувствовали тепло, но для регистрации ультрафиолета нужна была птичья сетчатка.       — Она осмотрела то, что считала ваш-шим багажом?       — После полуночи, — кивнул хозяин. — Думаю, нашла достаточно доказательств тому, что я внешний, работающий на Огу.       Они выбрали Огу, восьмого из Кары, потому что след его давно потеряли даже свои, и подозрений возникло бы минимальное количество.       — Продолжим разработку Мураямы? — поинтересовался Аода. — Подключим отряд Така?       — Пока нет нужды. И да, продолжим, ниточка перспективная. Заведём общение якобы на почве того, что оба увлечены легендами времён Кагуи. Все из Кары — романтики той эпохи. Теперь, когда Мураяма получила доказательства, что Хидари — внешний, она сама будет искать контакта.       Аода согласно опустил голову, коснувшись пальцами лба и зелёной тилаки над бровями, а после протянул фотокарточку.       — Это я сегодня забрал из абонентского ящика. От ваш-шего связного из кемпинга в Долине Заверш-шения.       Саске-сама принял кусочек плотной бумаги. Ни единый мускул не дрогнул на лице, а быть может, лицо просто скрывалось за полузмеиным хенге, настолько умелом, что иллюзорность облика даже Аода не угадывал.       Фотокарточку не запаковали, отослали с подписью, как открытку, потому Аода знал, кто там запечатлён. Сакура Учиха-сама. Среди туристов, восторгающихся отреставрированными изваяниями отцов-основателей Конохи, Сакура-сама смотрела в прямо противоположную сторону и пробиралась мимо толпы. На фотокарточке имелась и дата, жёлтыми цифрами в нижнем углу — девятнадцатое июня.       Вопрос напрашивался сам собой: что Сакура-сама там делала, если должна была находиться в Конохе? Но его никто не задавал.       Звенели в рассветном мареве шустрые трамваи — нововведение, на которое столичные жители смотрели с опаской, но всё равно набивались внутрь битком, так как это оказалось самое быстрое и дешёвое средство передвижения по разросшемуся после войны городу. В шутку трамваи костерили: «Только бы живым добраться до дома!» Когда очередной опрокинувшийся вагончик ставили на рельсы две тягловые лошади и артель набежавших из соседнего додзё сумоистов, потешалась вся столица, а Аода с интересом рассматривал получившиеся фотографии в газетах.       На близком рынке под полосатыми навесами ругались торговцы, в воздухе вились спиралями стайки стрижей, а в соседней школе раздавались удары гонга, сзывающие на урок обезьянышей в одинаковой форме, похожей на парадные кители служащих флота, хотя столицу от Портового флота отделяли сотни километров. Всё вокруг было и похоже, и непохоже на Коноху. Но Аода предпочитал места потише.       Потому что в этой суете он, например, не успел вовремя уловить ментальное прикосновение. Полуродное, змеиное, но настолько тонкое, что не перехватить, не разобрать. Это был совершенно интимный зов, имеющий место быть только между связанными узами духовного наставничества. Потому что учитель, равно как и ученик, способен всегда призвать на помощь, и его услышат, где бы кто из них не находился на этом земном шаре и даже в местных складках подпространства, таких, как Пещеры Рьючи.       Саске-сама выпрямился, становясь собранным, недовольным и тревожным. Аода не ведал, что за информацию хозяин получил. Но было ясно: его гуру Орочимару-наг взывал к своему ученику.       Перемещаться змеиными тропами Саске не любил. Расстояния скрадывались, пропадали. Он привык к порталам, пока у него имелся риннеган, но теперь приходилось действовать по старинке.       Окружающее напоминало прорытую под землёй огромную нору, но под ногами Саске видел перевёрнутые тории, что местами прилегали друг к другу так плотно, словно шёл он по мостовой, спускаясь прямо во владения смерти. И хоть ни одного источника освещения не наблюдалось, откуда-то лился чуть желтоватый свет, свивающийся над головой в ясно очерченные завитки тумана, как на гравюрах знаменитых художников — вряд ли те гостили на змеиных тропах, но у служителей искусства весьма развито предвидение, словно они чувствуют этот мир глубже и полнее, чем представители других профессий. И если со змеями, кишащими порой под ногами, у Саске был контракт, и они его не тревожили, то стайки призрачных мотыльков, появляющиеся из ниоткуда и исчезающие в никуда, обдавали затылок могильным холодом. Словно это и не мотыльки вовсе, а души умерших…       У Саске не было ориентира или конкретной точки на карте змеиных троп, куда следовало попасть, но он чувствовал направление, будто двигался вдоль магнитных линий, где он стал одним полюсом, а Орочимару — другим. Саске, возможно, и нужно было проигнорировать так называемого учителя, но Орочимару никогда его не вызывал подобным образом. Не дёргал по пустякам. И не использовал в своих целях, хотя мог бы попытаться.       Стряслось что-то серьёзное.       С Конохой всё было в порядке, иначе Саске уже известили бы. С Сакурой, Сарадой и Наруто — тоже. Его команда и семья, он чувствовал их, как себя, хотя и не мог объяснить рационально, как подобное возможно. Во всяком случае, они не страдали, не находились при смерти и не были напуганы до шокового состояния. Насчёт остального сказать трудно, но мозг работал быстро, выуживая из омута воспоминаний детали и складывая их в тревожную картину.       Всё началось в среду, ровно неделю назад, когда на крайний его звонок домой Сакура назвала Саске чужим именем. «Ну что ещё, Наруто?» — именно так она сказала. Следовательно, до этого беседовала с ним. Сакуре Саске верил, как никому другому, это была аксиома его жизни, что, если весь мир отвернётся, Сакура всё равно останется рядом. И никто не запрещал ей обсуждать с Наруто что-то, относящееся к делам Конохи. Они — два главных должностных лица, они такие же сокомандники друг другу, как и Саске — им, и они все когда-то стали семьёй, если это можно так назвать.       Наруто, у которого родных никогда не имелось, и он впервые обрёл в лице седьмой команды друзей, коим было на него не всё равно. Саске и Сакуру поначалу вынудили держаться вместе с ним, но дальше это превратилось в неотъемлемую часть бытия.       Саске, который семьи лишился и долгое время никого и близко не подпускал, боясь снова испытать боль потери, и, тем не менее, находясь в одной связке чуть ли не двадцать четыре на семь, привязался так, как запрещал себе привязываться, и после сбежал, осознав, как эти узы отнимают волю мстить, сулят что-то тёплое, домашнее, размягчающее сердце. Рвал по живому и тогда, и потом, до самой войны, считая, что если будет их, слабых сокомандников, защищать, в итоге сам станет слабым, но не понимая, что они выросли над собой, а узы их — не уязвимое место, а самая настоящая сила.       Сакура, которая, как много позже, уже в статусе его жены, рассказала, что дома у неё обстановка складывалась не самая здоровая: властная мать, контролирующая каждый шаг домочадцев и навязывающая им, как жить, слабохарактерный отец, коего это напрягало, но он и слова против не говорил, поддерживая в семье мир, отродясь там не водившийся, и отшучивающийся не по делу, когда следовало вести себя жёстче. Сакура ребёнком боялась, что однажды либо отец втихую, ни слова не говоря, уйдёт от них к другой, либо мать его бросит со скандалом и оскорблениями… не случилось… они погибли, и Сакура вспоминала их теперь только добрым словом, но в детстве двуличие и лживая атмосфера семьи гнали её прочь, в обустроенные с Ино детские домики, допоздна в Академию, а после — на миссии с командой, где все рубили правду с плеча, не заботясь ни о чьих чувствах. Где не играли. И где она уже тогда любила его… Саске её тоже выделял… как девочку из своей тройки, а значит, особенную, или ещё раньше… положа руку на сердце, всегда находил её симпатичной, а преданность Сакуры подкупала, именно преданность, а не фанатичное таскание следом, как у других бесполезных девчонок. Матушка Микото тоже была безгранично предана отцу и семье…       Все они считали Сакуру благополучной, а той тошно было возвращаться домой... Хорошо, что отдушиной стала не улица, а седьмая команда, а затем — уроки Цунадэ.       Саске потряс головой. Погрязать в эмоциях хорошо, когда вокруг спокойная обстановка, а не сейчас.       Чуть раньше того злополучного звонка он получил посыльного ястреба, которого оставлял в лаборатории Орочимару. Змей требовал встречи с Конохамару Сарутоби. Саске организовал и лишнего не спросил, как подобает профессионалу, но запомнил. Что Орочимару мог обсуждать с Конохамару? Кроме, разве что, детей из новой седьмой команды.       В субботу, получается, на следующий день после того, как была сделана фотография Сакуры в Долине Завершения, ближе к вечеру позвонил Наруто и ни с того ни с сего спросил о техниках Цукуёми. И поинтересовался, не собиралась ли Сакура на помощь Саске. На прямой вопрос ответил, что всё в порядке, но, предположим, он тогда уже знал, что Сакура покинула Коноху, значит, сам терялся в догадках, куда она направляется, и логично предположил, что к мужу? Возможно, ради прояснения этого момента и звонил.       Наруто слишком уступчивый, наивный и простой, какой из него Хокаге? Поэтому Саске надо бы почаще крутиться возле и пресекать поползновения всяких неблагонадёжных личностей.       Но Сакура если и уехала из Конохи, то явно не к мужу! Они ни чём таком не договаривались! Он не списывался и не созванивался с ней после той просьбы Орочимару.       Вполне вероятно, что за прошедшее время она уже вернулась домой, а если нет? Будь у неё миссия, Наруто был бы в курсе. Что-то несанкционированное? Но почему тогда Наруто об этом смолчал?       Лучше не копать в этом направлении дальше. У Саске мнительный характер, помноженный на наследственность всех без исключения предков. В запале, не разбираясь, можно насочинять разного, во что потом поверишь и в упор не будешь замечать истину. Оттого Саске раз и навсегда отучился делать поспешные выводы. Предпочитал наблюдать и не занимать никаких позиций.       Змеиная тропа, лежащая в подъизмерении, дробилась и путала лабиринтом, так что терялось всякое понимание, в какой точке континента Саске оказался бы, задумай он выбраться на поверхность. За спиной мигали огоньки и доносились отголоски детских считалок, произносимых нараспев. Иллюзия. Иллюзию Саске и без риннегана определял чётко.       Если понадобится уточнить, где он, всегда можно призвать Аоду, оставленного в столице под хенге Хидари. На тропах змеи как у себя дома.       Но ещё раньше он увидел другого Змея. Не такого чистокровного, как обитатели Пещер Рьючи, но не менее опасного, чем все они, вместе взятые.       Время саннинов какое-то… Сначала пришлось иметь дело с подчинённой клона Джирайи, теперь Орочимару, и где-то внутри набатом стучала тревога за ученицу Цунадэ…       Старый Змей проявлялся из клубящихся теней бело-синими всполохами кимоно. Походка медленная, усталая. Невысокий, к чему никак не приспособиться — то был естественный, первоначальный рост Орочимару, а Саске привык к телу, что служило Змею сосудом, когда они впервые встретились, когда сам Саске был пацаном и смотрел на него, запрокинув голову. Теперешний саннин казался обманчиво хрупким, но в силу его почтенного возраста, быть может, Саске по-прежнему ощущал себя слегка в подчинённом положении. Сморгнул наваждение, и, чеканя шаг, двинулся навстречу.       Воспоминания вставали перед глазами, будто видения из тумана, и рассеивались. Уважения к Орочимару Саске не испытывал никогда. Отдавал себе отчёт, что тот нукенин. Впрочем Саске сам стал нукенином и ради мести за семью готов был замараться и не в такой грязи. Его путь тоже лежал во тьму и сквозь неё, и назад дороги не предполагалось, но он пытался сохранить внутри некий камертон чести, как представитель выдающегося клана. Не упивался жестокостью, как Кабуто, но запрещал себе жалеть подопытных — Саске просто не замечал неудачников. Не убивал без надобности. Впитывал уроки Орочимару, всё, что тот мог ему дать, но не проникался его личностью. Саннин тренировал свой будущий сосуд, лепил из него подобие себя. Саске готовился его убить. И убил. И это не было предательством, так как в верности никто не клялся. В среде нукенинов инициация через уничтожение учеником учителя — обычная практика. Саске даже не обещал безропотно отдать своё тело, он всего лишь сказал: «Если сможешь, возьмёшь».       Всё честно. Деловые отношения. Что понимал и Орочимару.       Саске вернул мнимый долг, возвратив саннина к жизни. Ради его техники Нечестивого Воскрешения, чтобы заручиться поддержкой четырёх Каге. И тем самым ненароком избавил старого Змея от необходимости переселяться, предоставив ему, как оказалось, лучшее тело из возможных — бессмертную плоть Десятихвостого, отчасти Ооцуцуки. Жаль, это не давало Орочимару знаний о клятых инопланетянах. Саске подозревал, что они имеют дело лишь с залётной ветвью, в интересы которой угодила планета, но сами Ооцуцуки — нечто большее, явление невообразимого галактического масштаба, настолько, что их психология и наука совсем на ином уровне. Люди для них — не просто муравьи, которых не жаль и даже полезно передавить ногами… у Ооцуцуки сама технология уничтожения уже иная. И Саске паниковал, что конфликт с пришлыми Момошики, Ишики и компанией доплещется до тех галактических Ооцуцуки, или кто они там, против которых Пятёрка Великих Стран не выстоит. Никто не выстоит. Не Боруто же с Каваки, получившие сверхъестественную силу через карму, но фактически медленно становящиеся её рабами.       Великую мощь нельзя подчинить. Это она подчинит тебя. Саске по молодости считал, что уж он-то особенный, справится, удержит в узде, и чуть не погряз в бешенстве, откуда его вытащил Наруто, предварительно ему хорошенько втащив. Никакой Саске не особенный, и нет особенных на свете. И старался научить Боруто объективно оценивать себя, чтобы не повторить ошибок учителя.       Или ошибок Орочимару. Того сила тоже размолотила в безумие. И это безумие никуда не делось, просто Орочимару переключился на иные игрушки и с точки зрения обычного человека вошёл в стойкую ремиссию.       Надолго ли?       Его нынешний вид настораживал. Хотя Орочимару настораживал Саске всегда. Саннин выглядел едва ли не моложе, чем раньше, и обычно распущенные волосы были предельно аккуратно собраны в пучок, скреплённый деревянными шпильками, но глаза блестели слишком лихорадочно. Что-то не так.       — Ты приш-шёл, — констатировал Орочимару, останавливаясь напротив. От него веяло скользко-змеиным. Саске этого не любил.       Но если бы не Орочимару, не было бы в его жизни призыва Аоды. И ястребов. Не было бы иммунитета к ядам. Не было бы тончайшего контроля Стихии Молнии: Какаши только заложил в нём основы, огранил их до блеска Орочимару. Не было бы и кендзюцу с Кусанаги — когда-то в тренировочном поединке Саске отсёк часть клинка Орочимару. Первоначальный Кусанаги самовосстановился, он умел так делать, а Саске заказал рукоять к трофейному обломку у кошек-ниндзя, а позже, уже потеряв руку, ему потребовалась и гарда для удобства, и осколок Кусанаги обзавёлся новыми ножнами и оплёткой. Этот меч также умел сохранять заточку лезвия и расти, если нужно было изменить длину, но ненамного — во всём уступал породившему его оружию. И всё же превосходил изделия рук человеческих и лап кошачьих кузнецов.       — Один раз можно, — с каменным лицом ответствовал Саске. Не тратил силы на движения, даже на мимику. С Орочимару энергия может потребоваться в любой миг, вся, без остатка. Никогда не предугадаешь, что ждать от психов, пусть он и чудился спокойным, кто поручится, что в следующую секунду не взрежет Кусанаги, просто потому что так взбрело в голову? — Через призывных животных позвать было нельзя?       Орочимару тоже предпочитал не шевелиться лишний раз. Наверное, у них обоих холодная кровь. Грозящаяся резко вскипеть. Как жидкий азот при комнатной температуре.       — Дело не требует отлагательств, Саске-кун, — никакой теплоты между ними не наблюдалось и в помине, никакой тоски по прошедшим дням. Саске подозревал, что Орочимару также не любит привязываться к людям, держит дистанцию. Саске это устраивало. — Скажу прямо, у меня проблемы со вторым дитя. Он болен, у меня составлен план лечения, но возникли непредвиденные обстоятельства.       Саске привычно не выказывал удивления. Мысленно попытался вставить кусочки мозаики, бывшие у него на руках, в нужные места, чтобы проявился узор.       Например, какую роль в так называемом лечении играет Сарутоби? Саске привыкал к новому Конохамару, запечатлённому в памяти сопливым мальчишкой. Новый стал спецджонином, и кажется за дело, а попутно сенсеем его дочери, всегда хорошо о нём отзывающейся. И Саске однажды даже поблагодарил Конохамару коротким кивком.       Так странно, что один ребёнок отвечает за другого ребёнка, но время идёт, дети растут и перестают быть детьми. Саске ли бурчать, тому, кто оставил дочь двухлетней девочкой и по прошествии более чем восьми лет не узнал при встрече.       — Твоя супруга похитила моё второе драгоценное творение, — прошелестел саннин. Статичная на первый взгляд мозаика обернулась быстро сменяющимися стёклышками калейдоскопа-мангекё.       — Зачем бы ей это? — презрительно бросил Саске, чтобы не показать, что слова достигли цели. Не думать об этом. Сейчас не время и не место.       Но Орочимару читал его уловки как раскрытую книгу.       — Мне тоже крайне интересна причина столь вопиющего поведения, но это сейчас не в приоритете. Мне нужен мой Мицуки. Чем скорее, тем лучше.       Саске посмотрел под ноги, где на крашенном дереве торий копошились дождевые черви.       — Обратный Призыв?       — Пробовал сразу после похищения. Не сработало.       — Есть множество причин, почему Обратный Призыв блокируется, — заметил Саске. Слова глухим эхом отскочили от земляных стен.       — Но ты и твои сокомандники — новые саннины, не так ли? — глаза Орочимару широко распахнулись, как у демона из разряда о́ни или рокурокуби, но лицо быстро вошло в норму. — Я способен разыскать Цунадэ, где бы она ни находилась. Потому что мы не просто срослись душами, как образно говорят поэты. Этому есть вполне научное объяснение — наши чакры, которые часто действовали в одном потоке, переплелись. Та самая близкая связь, о которой твердил Рикудо, в действии. Самом наинтенсивнейш-шем. Полагаю, у тебя с твоими сослуживцами имели место быть аналогичные процессы, — заявил Орочимару, разрушая весь флёр братских уз и устанавливая их на рельсы науки и здравого смысла. — Ты не можешь этого не ощущать. Спрошу прямо: тебе известно, где сейчас твоя женщина?       Воцарилось молчание. Кто знает, что там переплелось между прежними саннинами, хоть бы и спали они вместе, чтобы восстановить моральный дух после битвы, почему-то и такое было ожидаемо в те разухабистые времена. Саске не умел чувствовать своих седьмых так чётко, как это расписывал Орочимару. Но с Сакурой дело обстояло иначе — у неё имелось кольцо, которое Саске изготовил из атомов окружающей среды и собственной чакры. И этот след он мог обнаружить всегда, и на миссии в Стране Редаку это помогло ему отыскать жену среди хаоса разрушений.       Положим, он в состоянии её отследить. Что дальше?       — Где она, там и моё второе дитя, — добавил Орочимару. — Полагаю, в свете этих событий в твоих же интересах побеседовать с женой.       Саске прищурился, взяв саннина на прицел шарингана, разве что не активируя, и Орочимару это прекрасно осознавал. Он словно был змеем, которого в любой миг могли насадить на рогатину, но не отступал.       — Тебе так ценен твой эксперимент? — выгнул бровь Саске. А ведь и правда, зачем… Можно же начать всё заново, уничтожив неудавшийся экземпляр.       — А тебе ценно твоё дитя? — вопросом на вопрос ответил Орочимару.       Неправильно их сравнивать. Сарада — совсем не то, она человек, она появилась на свет, потому что они, её родители, этого хотели и друг друга любили. Мицуки — результат холодного расчёта и одержимости доказать природе, кто здесь главный. Мицуки — подобие человека, как, например, клоны, носящие имя Шин Учиха, чьи растиражированные второсортные шаринганы были не ровня шарингану Саске или шарингану Сарады. Шины Учиха ускоренно повзрослели, а теперь старились в детском доме Кабуто, куда их поселили будто бы в насмешку над очкастым утырком — в своё время они с Саске друг друга не переваривали. Кабуто пытался их спасти, но природу не обманешь. Пусть помучается, это будет для него искуплением, ведь власти Конохи обошлись с ним слишком мягко, как с уроженцем другой Страны, чтобы не портить дипломатические отношения. Орочимару тоже мог с особой жестокостью отомстить, но не стал, лишь вздохнул, что такой дельный человеческий материал пропал втуне. После возрождения на четвёртой войне у него вообще случилось обострение философии миролюбия.       Что до Мицуки… Когда Саске заявлялся в лабораторию, именно младший клон напоминал ему ребёнка. Обычного бесхитростного ребёнка. Не сказать, что у Саске была необходимость с ним общаться, но он поручился за Мицуки, когда решался вопрос о его службе в Конохе. Но после выяснилось, что младшего выползня саннина распределили в команду дочери. Саске был не в восторге, но узнал слишком поздно, и возражать было тоже поздно, да и дома он чувствовал себя гостем, где важные вопросы две хозяйки решали без него. Но всё равно считал, что полагаться на это создание не сто́ит. Пусть бы Орочимару забавлялся дальше играми с жизнью и смертью, в своей лаборатории, а не выпускал их в Коноху. Саске и сейчас помнил, как после битвы с мразью Боро отправился навестить в госпитале дочь и как удивился, увидев в её палате змеёныша. Ладно бы тот за Боруто таскался, как должен был по плану Орочимару, если сплетник Суйгецу не наврал, но нет, втёрся в доверие к Сараде!       А Мицуки позвал Саске на минутку и выложил, что опасается, что внутри кармы Боруто существует иная воля, которая берёт над ним власть. Саске спросил тогда, зачем змеёнышу делиться наблюдениями, на что тот с фальшивой улыбкой ответил, что надеялся, что Саске обеспечит безопасность своего ученика и безопасность Сарады тоже. Ведь их защита — его первостепенная задача.       Безопасность Сарады в приоритете для Мицуки… Надо же! Не особо Саске верил, что это создание способно на человеческие эмоции, но зерно истины в его словах присутствовало. И выложил всё, что выяснил сам об Ооцуцуки, карме и прочем, и вид у Мицуки был очень обеспокоенный и одновременно решительный.       Как знать… Не стала ли новая седьмая команда семьёй для существа, никогда семью не имевшего? Как уже случалось не раз под этим солнцем и небом. И насколько в таком случае этот Мицуки важен Сараде?       И что делать теперь? Отказать? Воздать таким образом за всё хорошее Орочимару? Это мелочно, да и низко отыгрываться не на самом саннине, а на его близких. К тому же считать грехи — неблагодарное занятие, и уж тем более не Саске этим заниматься, у самого совесть не чиста. Орочимару однажды без разговоров помог с Шином… отчасти потому, что зачищал последствия своих с Данзо делишек, но руки бы поотрывать тому, кто дал клонированному биологическому мусору читать личное дело брата вместо сказок на ночь, чтобы он потом возвёл Итачи в кумиры.       Саске уже давно ничего с Орочимару не делил. Сферы их интересов и приложения сил разошлись, они друг другу не мешали, а по необходимости могли и помочь, и Наруто эту истину понял раньше, чем Саске.       А посему…       — Здесь я не почувствую Сакуру, — признал Саске, — нужно выходить в реальность. Где мы?       — У золотых рудников Страны Звука, — ответил Орочимару и вдруг признал: — Благодарю. Не жалую просить помощи, данное деяние мне как кость поперёк горла. Успокаиваю себя тем, что прошу не за себя, а за драгоценное творение.       — Мог бы не просить, а отдать приказ.       — Тебе? — изумление в шелестящем голосе казалось искренним.       — Ты надавил на понятия кланового кодекса, на долг перед сенсеем.       — Возможно, я пытаюсь вспомнить, что значит быть человеком.       — Расскажешь, что происходит? — пресёк грядущие философские излияния Саске. Орочимару грешил ничего не значащими с практической точки зрения метафизиками, доводя подчинённых до дёргающегося глаза и завихрения мозга. Старикам простительно растекаться мыслью по древу.       — Да. Одну минуту, — Орочимару поднёс к лицу ладонь, скрытую рукавом, из которого выползла белая змейка, изогнулась, наклоняясь к уху саннина.       — Лог, слышишь меня? Мне нужны последние сводки. Что докладывают посланные змеи? Тонери не разморозился? Хорошо. Подготовь их, чтобы в любой момент отправить за Конохамару Сарутоби, но сперва попробуем обойтись без него. От Суйгецу не было вестей? Пусть носом землю роет. Проклятую печать Джуго изучил? Обязательно ознакомлюсь. По срокам экзолитиевая камера поимки духовных сущностей должна быть готова к вечеру сегодняшнего дня. Замечательно. Не нервничай, ингредиенты в сборе, — Орочимару опустил руку с исчезнувшей за рукавом змеёй. — Не было времени на разговоры с домом. Прошу за мной, Саске-кун.       Совсем как когда сбежавший из Конохи Саске оказался на пороге убежища в Стране Рисовых Полей. Он в рваной одежде, тяжело дышащий после трансформации проклятой печати, под проливным дождём, и саннин, едва стоящий на ногах, укутанный бинтами, у которого единственное, что жило — это жёлтые рептильи глаза. И у этого хиляка Саске пришёл искать силы, отринув всё и поставив жизнь на кон?       Но бледная гнида шагнул навстречу, и светильники выбили на стене его тень — большую, клубящуюся, пугающую. И Саске понял, что судить но внешности опрометчиво. И что от него и мокрого места не оставят, пойди что не так.       Перебинтованный хмыкнул и сказал сиплым, но твёрдым голосом, которым, почудилось Саске, очень удобно озвучивать приговоры на смерть:        «Прошу за мной, Саске-кун».       — Орочимару-сама сказал, что у него все ингредиенты в сборе, — Лог снял с плеча белую змейку, и та обвилась кольцами вокруг его ладони. — Вероятно, он уже и младшего Мицуки нашёл. Медлить больше нельзя.       — Ты уверен? — спросил Конохамару.       — Я отвечаю за Мицуки, как старший брат. Я последний видел его нормального. Это в моём присутствии с ним произошло такое. И я обязан это исправить. Начинаем действовать.