Сорняки

Его сердце окутывал чудесный, но одинокий сон. Там он сидел в спокойном саду, окружённый изящными бонсаями, укрытый солнечными вуалями. Опираясь руками на тёплый пол галереи, он легонько водил свисающими ногами по прозрачной глади пруда. Фиалковые оризии и пугливые луннопёрки, прячась под едва заметными кругами на прохладной воде, то бросались вроссыпь, то заинтересованно подплывали, едва касаясь босых белых ног. Так тихо. Так спокойно. Сонно приоткрывая спокойные глаза, он видел, как вокруг его стоп покачиваются изящные прикосновения молодых сакур. Шелест вишнёвых ветвей, чуть заглушая всплески рыбок, убаюкивал, успокаивал. Где-то над головой — он слышал — царствовали нежные фурины, перезвенивающиеся стихотворными строками и ласковыми отголосками прозрачных мыслей. Это место походило на дворянские угодья: роскошные, просторные, однако лишённые этого аристократического тщеславия. Здесь не было гербов всемогущего сёгуна, здесь не было залов с редким оружием. Даже сад, в котором он отдыхал, не отличался особенной вычурностью. Тихий и спокойный, он был обителью скромности и душевного света, струящегося из сердца хозяина этих чудесных угодий. И как он оказался в столь прекрасном месте?.. Такой… несоответствующий. — Здесь очень красиво, — расцвёл вдруг маленький голос рядом с ним. — Это твой дом? Не хотелось просыпаться. И хоть маленький белый голосок влёк его, утягивал в беседу, отвечать совсем нет охоты: всё же сердцем правило желание сохранить эту благодать хотя бы ещё немножко. Моргнув, он увидел, как расцветшая рядом с ним девочка, белоснежная и тихая, увлечённо играла в ниточку и рассматривала мир вокруг сквозь узор переплетшихся узелков дендро силы. — Ммм… Я не знаю? — рассеянно покачал он головой, слегка водя ступнями по чистой воде и спугивая рыбок. — Тебе здесь нравится? — спросила Нахида. Подражая юноше, она начала болтать ножками прямо над прудом, переплетая узор на пальцах. — Я не знаю, — вновь шепнул он. — Это место кажется знакомым… Словно когда-то я уже мечтал о нём. Но я не знаю, что это за место. Может, я просто хотел тут оказаться? И впрямь… Он не мог сказать точно, что за чувство искрилось в его израненной груди. Похожее на воспоминание, на сладкий сон, оно отдавалось запахом калёного железа и простой деревенской еды, которой его угощали кузнецы. Новая жизнь, неопределённая и любопытная, прямо пестрила юными грёзами. Быть может, не он хотел вновь одиноко бродить по дворцовым коридорам. Быть может, это чей-то иной сон. Например, одного юного кузнеца, поцелованного клёном. Простодушного, доброго… Учившего его готовить отядзуке с мечтами о том, что когда-то в кармане заведутся деньги. Будет маленькое поместье с чудесным кленовым садом. Будет красавица жена, в чьих мягких глазах будут отражаться красивые подарки и доброта. Будет маленькое домашнее святилище, к которому будет вести дорожка из простеньких камней. Возможно, в этом святилище даже будет жить мурчащая кошка. Быть может, даже белая… Вновь прозвенел фурин. Девочка задумчиво вздохнула. Взор её, переплетаясь с журавлиными пёрышками в закатных небесах, оставался равнодушным и спокойным. Словно бы она слышала это уже второй, третий, пятый, десятый, сотый раз. И каждый раз его голос становился всё мягче. — Я долго изучала твой разум, — протяжно начала Нахида. — Ты похож на жителей Сумеру. Тебе тоже не снятся сны. — А почему? — Наверное, потому что ты не человек, — взглянула она на него, убедившись в том, что юноша опустил свой рассеянный взгляд. — Когда я подарила тебе возможность видеть сны, я даже подумала на мгновение, что ошиблась. Всё твоё нутро вывернуто наизнанку. — … Юноша притих. Чуть потерявшись в объяснениях и тоске, он облокотился на подпорку из тёмного дерева, словно бы больше не мог поддерживать своё тело самостоятельно. Хорошо хоть что рыбки в пруду безмолвствуют и не могут его осудить. — Малая Властительница… который раз мы здесь? — О? — Я омерзителен, но не глуп, — рассеянно пожал он тощим плечом. — Ты говоришь, что моё нутро уродливо, а значит, и сны. Но это место красивое. Значит, это либо твой сон, либо мой, но переделанный. — Неплохо, — она, улыбнувшись, похлопала в ладошки. — В твоей голове всё ещё хаос, но ты мыслишь в правильном направлении. Мм… Ты едва ли когда-нибудь очнёшься в той реальности своими силами. Слабым росткам всегда нужны опоры, чтобы расти дальше. Если же о них не заботиться, они не смогут подняться и погибнут. Ты понимаешь меня? Где-то неподалёку, очарованная лепестком сакуры, качающимся на воде, луннопёрка всплеснулась в прозрачных волнах. Этот нежный звук был ответом Нахиде. И впрямь, её божественные слова были так ироничны. Он усмехнулся. Отстранённо, совершенно незаинтересованно. Измученно. — Значит… — он провёл белыми пальцами по воде, размывая тихие отражения. — Мне осталось немного, да? Оно и к лучшему. Сорняки… надо выкорчёвывать. — Ну вот, а я только хотела похвалить твою сообразительность. — М?.. — Я и правда не могу найти ничего хорошего в твоих снах, — покачала головой Нахида, словно отрекаясь от его слов. — Но всё же… Я смогла отыскать этот образ. Здесь тебе спокойно и хорошо. Ты даже перестал бросаться в меня вещами. — М… Это… «Опора»? — шёпотом спросил он. — Твоя собственная. Знаешь, как говорят в академии? «Если у студента есть хотя бы одна предрасположенность к чему-то, из него можно сделать учёного». — Ты ошибаешься, — вздохнул он. — Если бы у меня была к чему-то предрасположенность, я бы здесь не сидел. — Как же ты любишь крайности. Разве то, что я сохранила тебе жизнь, не является жестом доброй воли к тебе? Моих надежд на тебя? Всего на мгновение целый мир вокруг них замер. Безмолвны птицы в небесах, успокоилась вода. Утихли фурины. И лишь смех, надорванный, горький, рассек мнимое спокойствие чудесного сада подобно громовому мечу. С тех самых пор, как Нахида смогла собрать его сознание по кусочкам, она ни разу не видела и не слышала его искреннего смеха, такого чистого и искреннего, какой бывает лишь у беспечных детей. Удивлённая, она, перестав даже болтать ножками над водой, чуть наклонилась вперёд, чтоб взглянуть в его раскрасневшееся от смеха лицо. — Какая ты ещё глупенькая, — хихикнул он, прикрывая своё очаровательное лицо изящной тонкой ладонью. — Ты же богиня мудрости, хах? Ха-ха-ха… Ах… Как забавно… А знаешь? Ты показала мне этот сад. В качестве благодарности я расскажу тебе одну мудрость, хочешь? Нахида нахмурилась. — Дай мне к тебе наклониться, хах… В саду спокойно, не хочу его осквернять громким голосом. Да не бойся ты, я уже не укушу. Слушай… — встрепенувшись, подобно птенцу, он подобрал к себе босые ноги, мокрые и с прилипшими лепестками сакуры. На белой коже они казались узорами на драгоценном фарфоре. Опершись на ладони, он подался вперёд, ближе к Нахиде, и, дрожа, склонился к её плечу. Криво улыбаясь, он усмехнулся: — Послушай… Абсолютно каждый, кто возлагал на меня какие-то надежды, мёртв или разочарован до глубины своей гнилой душонки. Ты знаешь, меня наряжали в одежды принца, я был аристократом. Меня выкармливали и выучивали, как неразумного птенца. Мне доверяли. Меня резали и расчленяли, пытаясь исправить. В меня вливали такие растворы, от которых твои цветы бы самовоспламенились. И знаешь что?.. — голос его завибрировал где-то на грани смеха и слёз. — Ха-ха, я не оправдал никаких надежд… Те, кто посильнее, меня ненавидят. Те, кто послабее, мертвы. Так что, малышка, прими маленькую мудрость: любые твои надежды на меня обернутся разочарованием и ненавистью. Так что если ты хочешь, чтобы я хоть что-то сделал хорошо и достойно — просто убей меня. Думаю, от рук архонта умереть я уж смогу. Тихая исповедь пенилась, подобно морским волнам. Всё ещё бесшумная, подавленная, она вбирала в себя рокот отчаянных молний и бурь, кричащих о своей боли в вихрящихся небесах. Произнесённая столь воодушевлённо, она всё же легла тяжестью на дно бескрайнего сердца Нахиды, заставив её чуть опустить белые ресницы и поджать бледные губы. — Тебе плохо, — вздохнула она, упрямо смотря на дрожащего юношу. Дыхание его сбилось, надорванное невыплаканными слезами. Подставив хрупкие ладошки, Нахида осторожно поймала обессиленного юношу и помогла ему лечь на тёплые половицы. Эмоции, бурные и гнетущие, почти что разрушили все её труды за последнее время: она так старательно пыталась сохранить этого хрупкого птенца, а теперь он сам выдирает себе перья и ломает свои прекрасные крылья. Вместе с тем в бездонной глубине лунного пруда содрогнулась земля, внемля его страданиям. Засуетившиеся рыбки вмиг пропали без единого звука, а рваный ветер, беснуясь, рвал ветки сакур с такой силой, что деревья изнывали в скрипучей агонии. Он уже не смог ей ответить. Чувствуя, что организм его плавится и тает во вспыхнувшей горячке, он тяжело хрипел, прикрывая потускневшие глаза и пытаясь унять тлеющий в вишнёвых ветвях разум. Крошечные ладони, перебирающие его тёмные пряди, приносили мгновения прохлады, однако лишь распаляли разум сильнее. Он болен. — Не нервничай так, — спокойно попросила она, гладя его разбитую голову. — Отдохни. Совершенно расстроенный, он лишь беззвучно всхлипнул, в груди его растекалась дрожащая боль. Его фарфоровое тело, пусть и призванное стать вместилищем божественной мощи, всё ещё оставалось телом человека, юноши, чьи душевные страдания едва не погубили весь мир вокруг него. Нахиде он напоминал ядовитый цветок: прекрасный и изящный, но затоптанный настолько, что нежные лепестки стали сочиться желчью и ядом, разъедающим всё вокруг. Явление красивое, гордое, но лишённое не только опоры, но и благодатной почвы, что смогла бы уберечь его корешки и помочь устоять. Сперва лепестки отравят ненавистный им мир, добрый и приветливый ко всем, кроме них. Чуть позже, повинуясь этой ненависти, лепестки опалят сами себя. Обычные цветы завянут. Цветы, подобные ему, в конце концов уничтожат сами себя, не найдя в этом мире ни любви, ни поддержки, а попутно утянут в бездну всех, до кого отравленные корешки смогут дотянуться. — Почему ты просто не отомстишь мне? — слабо спросил он, прикрыв усталые глаза и принимая её прикосновения к своим вискам. — Ты ведь не поверишь мне в любом случае, да? — улыбнулась она, успокаивая его бледное лицо осторожными поглаживаниями, окутанными дендро силой. — Если я скажу, что, например, понимаю тебя? — Не поверю, — он почти усмехнулся. — Хм-м… — она чуть задумалась. — Тогда скажем так: я очень хороший садовник.