Я отдам своё сердце

      — Это ты не можешь принять мою роль, мою семью!       — Нет… возможно не могу...       Симон жалеет о своих словах в тот же миг, как за Вилле закрывается дверь, а его самого бросает в дрожь от потока холодного февральского воздуха. Вилле виноват, это правда, но, боже, как трудно не забыть об этом, когда его тонкие, чёрт бы их побрал, аристократические пальцы, будто бы невзначай касаются его собственных, а вопрошающий взгляд карих глаз способен сжечь Симона заживо.       Симон в отчаянии вцепляется в волосы и мотает головой, словно это поможет выкинуть мысли о Вилле из головы.       Страшней всего одна мысль, в последнее время всё чаще въедающаяся ему в голову. Мысль о том, что Вилле не так уж и виноват, что он был вынужден пообещать Симону одно, а потом нарушить своё обещание.       Потому что будущий король не может делать то, что хочет.       Или то, что обещает всего лишь одному человеку, а не целой стране…       Когда дверь снова открывается, и на пороге стоит и тяжело дышит несправедливо красивый взъерошенный Вилле, Симон думает, что это просто плод его больного воображения.       — Прости, — вырывается у него.       Симон не знает, за что извиняется: за то, что пытался выкинуть Вилле из головы с помощью Маркуса, и всё равно каждую секунду думал только о нём, за то, что так взъелся из-за истории с Фелис, хотя сам поступил ничем не лучше.       Или за то, какая боль по его вине отражается во взгляде покрасневших глаз.       Вилле в два шага преодолевает разделяющее их расстояние и заключает Симона в объятия. Он холодный, настоящий и рвано дышит Симону в шею, как будто с тренировки прошло всего пять минут, а не почти час, и он не сидел всё время на скамейке, потому что Симон из мстительных побуждений снова и снова выбивал его из игры.       — Прости, прости, прости… — всхлипывает Вилле, и кажется, что это каждое "прости" вбивает в сердце Симона острый гвоздь. — Я не могу без тебя…       Симон тоже не может без Вилле, тот необходим ему как воздух, и поэтому он всё ещё не вернул и не выкинул оранжевый пуловер. Он продолжает вечерами зарываться в него лицом и вдыхать исчезающий запах Вилле.       Но сам Вилле лучше. Он пахнет мятным гелем для душа, лосьоном для тела и собой. Симон сцеловывает этот вкус с его шеи, зарывается руками Вилле в волосы и дышит, дышит, дышит…       Ладони Вилле просто везде — они у Симона на спине, руках, шее и в волосах. Симон тает от этих прикосновений. После долгой разлуки и еженощных фантазий они кажутся даже лучше, чем он помнит.       Симон проводит большим пальцем по щеке Вилле и немного отстраняет от себя. Он смотрит в любимые глаза, старается запомнить каждый оттенок радужки, движение зрачка... Дыхание Вилле у себя на губах.       Преодолеть последние миллиметры разделяющего их расстояния страшно.       — Мне нравится твоя новая стрижка, — выпаливает Симон вместо того, чтобы прижаться к губам Вилле.       Тот сперва непонимающе на него смотрит, а потом, вспомнив их первый неловкий разговор на вечеринке, улыбается.       Симон готов умереть за эту улыбку. За огонь в глазах и за то чувство, что, выталкивая воздух, заполняет его грудь при каждом взгляде на Вилле.       Вилле первый сокращает оставшееся расстояние и прижимается к нему холодными губами. Они такие же, как помнит Симон, и так же идеально подходят его губам. Сердце больно стучит о грудную клетку, пальцы сжимают лацканы дорогого пальто, а Симон тонет.       Он тонет и изо всех сил тянет Вилле за собой. Тонуть одному страшно, но, кажется, Вилле совсем не против составить ему компанию — спустя минуты или часы уже трудно понять, кто за кого держится. Трудно вспомнить, что им необходимо дышать.       В коротких перерывах между поцелуями Симон срывает с Вилле пальто, шарф…       — Зачем столько одежды, чёрт возьми? — злится он, сражаясь с рубашкой.       Вилле не отвечает на риторический вопрос — только улыбается и проводит ладонью по щеке Симона, что совершенно не упрощает задачу по его раздеванию.       Симон ничего не может с собой поделать, он тоже улыбается. Рубашка стягивает Вилле плечи, но тот не возражает. Симон вжимается ему в шею, целует ключицу, снимает до конца рубашку и бросает её к бесформенной куче одежды на полу. Теперь он может коснуться Вилле по-настоящему — кожа к коже. Так, как всё время должно было быть.       Вилле под его прикосновениями плавится, его ресницы трепещут, и это самое лучшее, что Симон когда-либо видел. Холодное февральское солнце переливается медью в его волосах, и Симон в очередной раз забывает, что ему нужно дышать.       Ему хочется вырвать из своей груди сердце и положить его к ногам Вилле. Хочется плакать от того, как хорошо, и как больно ему было быть рядом и одновременно очень далеко. Вилле, кажется, прекрасно его понимает, притягивает ближе и шепчет что-то, что Симон боится принять за “Я люблю тебя”. Намного проще закрыть ему рот очередным поцелуем.       Чтобы не надеяться.       Не верить.       Чтобы эти слова не превратились в конце концов в яд и не отравили его кровоточащее сердце.       Вилле, с лёгкостью разбивая все построенные Симоном стены, изо всех сил прижимается к нему, не оставляет ни миллиметра пространства между ними, вплавляется в его тело. Будто так всегда и было задумано.       — Мой король, — шепчет Симон, окончательно смиряясь со своей участью. Он — навсегда, что бы ни случилось, — останется с Вилле.       Тот дрожит, тянет Симона за собой на лавку и усаживает сверху. Его ладони скользят по спине Симона, обжигают каждый участок кожи, которого касаются. Симон чувствует, как шевелятся волосы на затылке. Он целует Вилле в висок, скулу, щёки и нос. Симон держит в своих ладонях его лицо, и неожиданно это кажется самым интимным, что между ними когда-либо происходило.       Как им удаётся снять оставшуюся одежду — вопрос, на который нет ответа. Симон перестаёт говорить и даже думать словами. У него перехватывает дыхание только от одного вида раскрасневшегося Вилле под ним. Его открытый в немой мольбе рот — самое чистое и одновременно порочное, что Симон когда-либо видел. Его глаза — два чёрных омута, в которые Симона давно уже затянуло.       Вилле сжимает его бёдра так сильно, что завтра там однозначно появятся синяки. Симону больно, но эта боль немного опускает его с небес на землю. Он выгибается в объятиях Вилле, целует и кусает его прекрасные губы, пока дыхание не перехватывает в последний раз, а Вилле, ни на секунду не оторвав от него взгляда, не замирает, широко округлив глаза.       — Я никогда тебя не отпущу, — шепчет Вилле, уложив голову ему на плечо.       Симон ему верит.