Скажи как есть

Чувство времени никогда не было моей сильной стороной. Какое-то другое ощущение пыталось пробиться сквозь пелену увлеченности, но сага о знаменитых калькуттских семействах побеждала с разгромным счетом. – Интересная книга, да? Здесь таких много, – вкрадчиво произнес до боли знакомый голос. – И не поверишь: если вежливо попросить, то даже воровать не придется. В горле мгновенно пересохло. Какими бы весомыми причинами я ни объясняла себе самой необходимость тайного проникновения в библиотеку... перечислить их здесь и сейчас хозяину помещения оказалось непосильной задачей. – Я-я все могу объяснить, господин Дубей. Это вовсе не то, что вы подумали! Амрит неспешно обошел меня, окидывая с ног до головы откровенным взглядом, и вальяжно расположился на диване около стеллажей. Я уцепилась за творение Мерали Патил, как утопающий – за приснопамятную соломинку. Меня плавило в темном огне от того, как этот мужчина смотрел на меня. Один такой взгляд значил больше, чем физический контакт с кем-то другим... Ощущать себя желанной им [и одновременно чувствовать его самого] означало даже не удвоить притяжение, а умножить его в миллиард раз. – Ну надо же. Я-то подумал, что ты тянешься к знаниям, а это все-таки желание увидеть меня. Не буду скрывать, приятно удивлен такому повороту событий. – Не обольщайтесь, я пришла за ответами на свои вопросы. Ваша драгоценная персона не имеет к ним никакого отношения. – Книга шумно упала на низкий стол, заставляя хозяина библиотеки недовольно изогнуть бровь. Его персона имела отношение ко всему, что творилось в моей жизни, и мы оба это прекрасно знали; мой визави дежурно поддразнивал меня исключительно по устоявшейся привычке, и по ней же я тотчас выпускала иголки. – Тебе нравится меня провоцировать, Амала? Намекать взглядом, улыбкой, жестом – и тут же дерзить словом. Приходить в мои владения, чтобы залезть в мои дела и изучить то, как я выполняю свои обязанности... Память услужливо развернула свиток с картиной майтхуны в храме: кубок в одной руке, черный шелк длинных волос в другой. Резкие движения бедер, гортанные стоны наслаждения. Чертов Дубей имел другую женщину, пока на моих губах горел его поцелуй. Имел ДРУГУЮ, жестко и напоказ! – Вам хватает совести обвинять меня в провокациях после того, как я видела ваши «обязанности» с Яшви? Точнее сказать, на ней! – чистая ярость переполнила все мое естество, перекрывая желание оказаться в его объятиях. Ревность такого градуса, какой я даже вообразить не могла никогда прежде, разъедала кислотой сердце, отчаянно стучащее в ребра. – Это действительно была только обязанность, – неожиданно серьезно ответил Амрит. Будто ощутил, что языки пожирающего меня пламени вот-вот перекинутся на него. – Как я уже говорил ранее, ритуальное служение богине не следует сравнивать с обычным сексом. И я не выписывал официальных приглашений к наблюдению за панчататтвой (хотя и не сомневался в фамильной любознательности Басу)... Но мне нравятся твои эмоции, Амала. Их яркость, их сила, их причина. Он в одно мгновение оказался рядом со мной, и по тяжелой броне гнева зазмеились предательские трещины возбуждения. Перед моими глазами все так же изгибалось гибкое тело девадаси, вбирающей в себя чужую энергию. Раздражала ли меня эта сцена? Бесконечно. Жалела ли я об увиденном? Ни капли. Та часть меня, которую я выделяла в субличность «английской путешественницы», вопреки всему пыталась свести дело к банальному соитию женщины с моим... с мужчиной, на котором пересекались все мои интересы. Но индийская кровь чувствовала истинный смысл ритуала – глубокий, темный, возбуждающий – и видела лишь одну нестыковку: на месте Яшви следовало лежать мне. – Не жди оправданий и извинений, их больше не будет. Никогда. – Дубей властно поднял руку, предваряя мою возмущенную тираду, и необдуманные слова вдруг послушно растаяли на самом кончике языка. – И вовсе не потому, что моя характеристика в этом воплощении – подлец, злодей и развратник. Я делаю ровно то, что должен делать, и показываю то, что нужно показать. Причем исключительно тем, кто готов увидеть. Амрит отвернулся и отступил, явно желая акцентировать внимание на сказанном. Затем поднял со стола брошенный мной фолиант, аккуратно вернул его на законное место; изящные пальцы несколько томительных мгновений танцевали по корешкам других книг, прежде чем он продолжил: – Я не поступаю неправильно и не ошибаюсь. Хотя порой из-за недопустимости ошибок трачу гораздо больше времени, чем хотелось бы. – О-о. Мистер непогрешимость. Куда уж нам, простым девадаси и залетным индологам, – не злиться на этого самовлюбенного наглеца было так же невозможно, как не любоваться им. – Ты такая восхитительно настоящая, когда ревнуешь. – Он слегка склонил голову, застывая вполоборота. Сколько же соблазна в каждом движении, сознательного или нет. – Мне это близко, ведь я тоже собственник... еще не представляешь, насколько, любительница «работы» с английскими атташе. Ауч! Я подавилась всеми заготовками подколов. Один-один, хотя, конечно, мне бы не пришло в голову демонстрировать даже поцелуи с Киллианом. И вообще, какой Киллиан, когда это было? По-моему, не в этой жизни. Не считается, но лучше перевести тему. – Я должна пообещать вам держаться подальше от своих коллег? Может, еще от расследования, чтоб случайно не выйти на вас? – Не нужно таких жертв, госпожа Басу, – Амрит оскалился так зло, словно испытывал то же, что я парой минут раньше. Черт побери, от него буквально пошел алый дым, затуманивая и без того не слишком освещенную комнату! – Расследуй со всем тщанием. Только, если дорожишь моим расположением, постарайся избегать одного конкретного коллеги... мм, как бы описать его поточнее? Упрямого, нахрапистого вояки, наивно полагающего один туманный островок лучшим местом на свете. Этого будет достаточно, за девочкой и махадевом грехов не замечено. – Мне кажется, такие обещания – дело обоюдное, – храбро пискнула я с безопасного расстояния. Разъяренный Дубей подозрительно напоминал голодного тигра, и инстинкт самосохранения в кои-то веки взял верх над прочими порывами. – Безусловно, – короткий кивок. Вроде бы остывает? – И они должны быть открыто даны друг другу. В этом весь смысл. Тело молило о прикосновении, поцелуе, ласке, но тема, которую мы затронули, была слишком важна. Та связь, что с каждой нашей встречей делалась все заметнее и крепче, требовала уважения: и принадлежность, и обладание в ней могли быть лишь абсолютными. – Все так, только как я могу быть уверена, что кое-кто не закроет глаза на свои клятвы ради каких-то, скажем так, обязательных обрядов? – Я же сказал, что не позволяю себе ошибок. Нарушить обещание? – На скульптурном лице отчетливо проступило выражение брезгливости. – Это недостойно. Уверен, ты считаешь так же. Амрит шагнул ко мне не спеша, словно позволяя придумать очередное возражение, но мучительно сладкое предчувствие близости ослабляло тягу к сарказму. – Да, в моей семье не практиковали полигамию. А вы о ней знаете куда как больше моего! – О твоей семье или о полигамии? Не вполне понял вопрос, – светлые глаза искрились весельем. – Хотя в образовательных целях готов прочитать тебе лекцию по обеим темам, если... Повисшее молчание истязало. Его рука легла на мою шею, на мгновение сжав ее; неспешно переместилась дальше, перебирая волосы. Голос стал тихим, низким, и каждый звук скользил по коже вместе с теплым дыханием, умножая значимость сказанного: – Что ты чувствуешь ко мне на самом деле? Скажи как есть. – Вы сами знаете. – Необратимую зависимость и вожделение всех оттенков, которое я буду отрицать до последнего. О, мое бессмысленное и беспощадное упорство! Может, тоже наследственное? Насколько же он близко и до чего привлекателен, боги, за что мне эта пытка. – Разумеется, знаю, просто хочу услышать правду от тебя. Из твоих нежных упрямых губ. Ты удивишься, но такому ужасному типу, как я, омерзительна идея принуждения женщины к тому, чего она не хочет... и поэтому я за то, чтобы озвучивать вслух все по-настоящему значимое, будь то претензии, признания или обещания. Проговаривать словами, четко и недвусмысленно. Итак? – Вы действительно опасны. Для меня. Для всех. – Зажмуриться до непроглядной черноты и ловить темные бархатные лепестки собственных откровений. – Я подумывала сбежать за тысячи километров, но не могу сделать даже шаг в сторону, потому что вы мне нравитесь. Да, нравитесь, вопреки всем доводам здравого смысла! И да, меня тянет к вам. Это была едва ли тысячная доля моего страха, моей одержимости, моих мечтаний, но даже такое признание выбило весь воздух из легких. Наградой была улыбка, – чистая, без тени превосходства или иронии, улыбка, превращавшая хищную красоту в нечто совершенное, – и медленный шепот: – Спасибо за честность. Она доставила мне наслаждение. Первое из многих ожидаемых от тебя. – Искуситель, – простонала я, чувствуя, как ноги становятся ватными. Запросить столь же честный ответ? Не-е-ет, не сейчас, просто не выдержу... Как же легко его аромат становится воздухом, буквально кислородом. Шоколадно-вишневый демон с небесными глазами. МОЙ демон. Амрит чуть отрешенно кивнул, слегка оттягивая пропущенные сквозь пальцы пряди моих волос и по-джентльменски придерживая другой рукой за талию. – Определение из христианской традиции, с ее вечным отрицанием телесных радостей и запретом на познание. Тебе не кажется знаковым, что мы все время сталкиваемся здесь, в моем хранилище тайных истин? Все, что он делал со мной, сводило с ума. Древесные оттенки интерьера сливались в единый теплый фон, плыли перед глазами. – Это территория знаний, только эта конкретная часть ваша. – Вся Калькутта – моя территория, – небрежный взмах рукой. Ни дать ни взять, наследный принц, воплощение слова «вседозволенность», как бы причудливо оно ни сочеталось с его заявленными принципами. Больше не хотелось острить и иронизировать. Очаровательные колючие иллюзии таяли за незримой чертой моего «да», и нам предстояло быть рядом. На облаках блаженства или в кровавой тьме, но рядом. Без вариантов. – Значит, территория ответственности? – на самом деле это уже не было для меня вопросом: я откуда-то знала, что семья Дубеев защищает свою землю так, как полагает необходимым. – Именно так. Время игр прошло, Амала. Насколько далеко мы можем зайти, как многое должны совершить... Твоей душе известна истина, которую пока не постиг разум. Не сопротивляйся тому, чему суждено произойти. Парить где-то между животным и божественным, вырастать из одинокого духа, запертого в хрупком теле, до двенадцатых небес. Вообще никогда больше не быть одной, потому что, оказывается, единство безупречно. – Я не стану сопротивляться тебе, Амрит. И мир разлетелся золотистыми осколками в такт долгожданному прикосновению его губ.