Остаешься шрамом на запястье

      В горле застревает противный ком, который теперь так просто оттуда не исчезнет и будет терзать горло весь вечер. В груди всё сжимается до состояния сожженной дотла скомканной бумажки, на которой так и не удалось написать хоть что-то складное, несущее хоть долю смысла и мыслей. От этого хочется просто вырвать собственное ноющее сердце из груди. Дышать с каждой секундой всё труднее, легкие отказываются принимать кислород. Кожа запястий ужасно зудит, руки дрожат. Хочется рыдать, но в глазах не осталось и капли слёз. Чувство вины пожирает изнутри. Ненависть к собственной слабости заполоняет и без того изнывающую от боли голову.       Это чувство медленно уничтожает. От неспособности прекратить этот ужас, хоть что-то сделать, организм выдает ошибку, чувства овладевают над телом, уже невозможно противиться. А на следующий день приходится снова проклинать себя, бинтовать руки, чтобы никто не увидел шрамов. Это отвратительно. Вот бы это закончилось так же быстро, как началось…

***

– Дилюк, я… – Кэйа виновато сверлил деревянный пол взглядом. Рагнвиндр сидел напротив. Альберих ощущал на себе тяжелый полный слёз и боли взгляд алых глаз. Хотелось сейчас же исчезнуть из этого мира. Этот разговор мог изменить всё. Сердце кажется скоро лопнет, а легкие откажут. Тяжелые капли дождя разбивались о стекло, а казалось, что прямо о черепную коробку Альбериха. Он тяжело вздохнул, рвано выпустив воздух из груди, и дрожащим продолжил: – Я родом из Каэнри’ах. Меня послал сюда от-тец, чтобы я шпионил. Это всё м-моя вина. Всё это время я л-лгал тебе и нашему отцу. Я-я… – Нашему отцу? – прервал его безэмоциональный голос Дилюка. – Нашему? После того, что ты сейчас сказал, ты еще смеешь называть его своим отцом?! – Рагнвиндр перешёл на более серьезный и громкий тон. От чужого голоса всё внутри Альбериха сжалось, по левой щеке потекла одинокая слеза. – Я всё это время считал тебя самым близким человеком, Кэйа! Я считал, что могу тебе доверять, но ты… Ты чёртов предатель! Проваливай отсюда! – Кэйа всё еще не смел поднять взгляда, но он был уверен, что Дилюк прожигает в нём дыру убийственным взглядом и… плачет.       Все конечности будто онемели. Альберих не мог пошевелиться. Он сжал в ладонях ткань брюк и почувствовал, как его слегка трясет. Боится… – Я неясно выразился? – Рагнвиндр резко встал со стула, подошел и схватил Кэйу за ворот его рубашки, подняв чужое лицо на себя. Их взгляды встретились. Сердце Альбериха сжалось еще сильнее от вида лица Дилюка: разгневанного, с блестящими дорожками слез на щеках.

***

      В тот день они сразились. В ходе схватки Кэйа получил свой глаз бога. Он его ненавидел. По дороге с винокурни в Мондштадт он хотел его выбросить, но не осмелился. Снова побоялся…       Тогда он заперся в своей комнатушке в штабе Ордо Фавониус и не выходил, наверное, три дня. Да, три дня. За те три дня его буквально уничтожило чувство вины. Оно сожрало всё внутри, оставив только безграничную пустоту.       Через те три дня, когда он узнал об уходе Дилюка из Мондштадта, он впервые ощутил это отвратительное чувство. Ком застрял в горле, сердце обливалось кровью, дыхание было рваное, слезы внутри высохли, не давая выпустить эмоции через плач. Это чувство… Наверное, это ненависть. Ненависть к себе. Желание уничтожить себя, чтобы не ощущать это больше никогда. Единственный выход, пожалуй, взять в руки нож и вонзить в собственное запястье. Следить за медленно стекающей по руке кровью, как вместе с ней выходит это чувство…       Тот день навечно остался шрамом на запястье Кэйи. Нет, наверное, не день, а человек, который сделал тот день таким больным – Дилюк. “Ненависть сжирает изнутри, Хочется плакать, но слёзы уж ссохли, Ты отвергаешь, ненавидишь, презираешь И шрамом на запястье остаешься”