être amoureux

с едва уловимым запахом сакуры в воздухе смешивается почти летний бриз, и осаму невольно жмурится на солнце, когда выходит на крышу. сейчас, по-хорошему, он должен быть на занятиях, но в четырёх стенах кабинета ему, мягко говоря, нехорошо. а потому прогретый воздух и витающая в небе цветущая весна — лучшее, что он смог придумать. и всё бы ничего, если бы не расположившийся у ограждения кто-то. и всё бы ничего, если бы этот кто-то не оказался в итоге достоевским. — мне не стоит удивляться, что ты здесь, да? — прикрывает глаза рукой, чтобы видеть хотя бы что-то на таком солнцепёке. — конечно, не стоит. и снова эта адская ухмылка. дазай её ненавидит, но ещё больше ненавидит бьющее в грудь осознание, что это лишь самовнушение — ему она нравится. очень. и сам фёдор, сидящий в лучах майского солнца, ему тоже до чёртиков нравится. блестящая кожа, шелковистые волосы, глубокий фиолетовый в глазах, бесстыдно пьянящий за считанные секунды, бледные губы… и всё это кажется совершенным и идеальным, и дазаю не хочется думать ни о чём другом, но на него валится понимание того, что он самым глупым образом просто пялится. сверлит взглядом, прожигает даже, наверное. а сливовый в глазах даже не дрогнул. в руке у достоевского банка с газировкой, а под боком — вторая, и он любезно предлагает её осаму, будто бы совсем ничего не заметил. осаму же делает вид, что не понял, что та была заботливо припрятана для него в тени самим достоевским. — если я правильно помню, у тебя сейчас математика, — он прикрывает глаза, откидывая голову на ограждение и выставляя дазаю ещё и тонкую шею с едва видными венками. мерзавец. — а я помню, что у тебя сейчас физкультура. никто не удивляется тому, что оба знают расписание друг друга вдоль и поперёк, но в душе что-то кипит. обоим приятнее думать, что это очередное самовнушение. осаму не может не воспользоваться моментом, когда на губах у фёдора расцветает лёгкая улыбка, и снова замирает, всматриваясь в аккуратные черты лица. с близкого расстояния лучше видны мелкие родинки на лице и шее, совсем незаметные мешки под глазами, мелкие царапины на губах — и всё это ему кружит голову. — ты долго пялиться собираешься? когда достоевский смеётся, что-то внутри точно взрывается, иначе дрожь внутри и разгоревшийся огонь просто необъяснимы. его смех проходится едва ощутимым током и вызывает мелкие мурашки, но это ведь просто дуновение ветра, так? это не какая-то там влюблённость отзывается внутри, да? дазаю очень хочется так думать. и очень хочется сдерживаться, беспомощно цепляться за хрупкую маску спокойствия и равнодушия на лице, но он в буквальном смысле плавится. и не от жары, не от палящего солнца на безоблачном небе, а от вида достоевского в бликах этого самого солнца, от достоевского, чья бледная кожа поблёскивает, а в глазах тёмный смешивается с солнечным светом. он плавится, а фёдор только лишь способствует этому, когда двигается ближе, когда опаляет прохладную кожу горячим дыханием, когда мажет пьянящий поцелуй на губах, зарывается тонкими пальцами в волосы и улыбается — а улыбка эта ощущается слаще, чем привкус ягодной газировки на губах. и осаму, честно, не знает, солнце или фёдор виноват в этом колющем жаре на щеках, но всё равно цепляется за ткань чужой рубашки и немного сжимает, тянется за ещё одним поцелуем, потому что достоевские губы и его сбивчивое дыхание в шею кажутся такими правильными, такими нужными, что заставляют что-то внутри расцвести. воздух вокруг них, наверное, просто сгорает, потому что в итоге дазай просто быстро-быстро вдыхает, положив голову на чужое плечо, пытаясь отдышаться, а фёдор аккуратно вплетает свои пальцы в дазаевские шоколадные волны и старается сохранять ровное дыхание, но всё равно не выходит. но ничего из этого, по правде говоря, для них не имеет ни малейшего значения. *** — почему ты тогда меня поцеловал? — осаму получше кутается в плед, прежде чем устроиться под боком у парня, и вопрос слетает с губ очень легко, будто бы обдумывался долго-долго. — по мне всё было так заметно? достоевский в ответ только тихо посмеивается, прижимает шатена ближе к себе и незаметно пытается согреться чужим теплом. и ведь дазаю совершенно необязательно знать, что он думал об этом поцелуе так же долго, сколько и сам парень думал об этом вопросе, да?