Часть 1
30 ноября 2022 г., 23:56
Салатовый домик на самом краю небольшой деревушки и, на его фоне, зелёная поросль весны. В пышных клумбах за невысоким жёлтым заборчиком распускаются пышные розовые и белые пионы. Рядом качаются на лёгком ветерке сиреневые незабудки и ярко-алые маки.
Энджи предпочитает васильки. И ещё — гортензии.
Нежные и ранимые, как она сама, с бледными голубыми лепестками и ломкими, но стойкими стеблями.
Энджи часто говорит ему, что глаза у него цвета гортензий.
Печальные-печальные, как одинокое облачко в ясный день.
Тим не против, смотрит с нежностью, когда она кладёт ладони на его щёки, берёт лицо в свои руки и заглядывает в глаза.
Он обходит ряды аккуратных клумб, сбрасывает сумку с плеча прямиком в одно из четырёх плетёных кресел, стоящих на веранде, и заворачивает на узкую уютную дорожку из округлых сероватых камней.
Энджи развешивает бельё на заднем дворе, и Тим по привычке замирает у стены дома, опираясь на тёплые нагретые солнцем доски. Некоторое время он просто смотрит, как она перекидывает тёмные волосы в высоком хвосте за спину, как на загоревших открытых плечах блестят капельки пота; просто смотрит на белую майку-борцовку, явно накинутую впопыхах (снова поздно встала, соня, да-да-да!), на чёрные короткие шорты, открывающие стройные, так любимые им ноги, на всю её фигуру, наконец, которую он так любит.
Энджи заканчивает и подхватив яркий пластиковый таз, поворачивается и тут же вздрагивает. В следующую секунду на её лице уже появляется широкая улыбка, а карие будто бы карамельные глаза вспыхивают тёплым огоньком.
— Тим, — она подходит ближе, заглядывая ему в лицо.
— Я напугал тебя? Прости. — глухо и аккуратно, на лице ни одной эмоции.
Даже спустя три года после того, как всё закончилось, он всё ещё немногословен, острожен в движениях, скуп в проявлении эмоций, все свои действия обдумывает и взвешивает, и разве что не вздрагивает от её прикосновений.
Энджи не торопится, даёт ему время (ведь десять лет чудовищного бесчеловечного ада не могут просто бесследно раствориться), а сама набирается терпения, потому что… чувство, расцветающее в груди каждый раз, когда она смотрит на него, того стоит.
— Всё хорошо, — она мягко гладит пальцами его скулы, тянется за безответным робким поцелуем на недвижных губах, а после опускает голову, прижимаясь к его груди. — Ты уже закончил?
— Да. — его сердце ускоряется, гулко стучит под её ухом, разгоняя по венам уверенность.
Энджи с удовольствием слушает столь полюбившийся ей звук. И прикрывает глаза.
***
Они решают сойтись почти сразу же после больницы. Тим посещал её каждый день, пока она лежала после операции, и хоть Энджи и пришлось соврать родителям об "очередном парне из колледжа", она считает, что это того бесспорно стоило. Тим вначале шокирован — хоть на лице нет ни единой эмоции — когда видит её на пороге теперь уже своего дома. Энджи, только-только выписавшаяся из госпиталя и велевшая таксисту ехать в малознакомое захолустье, при этом ещё и не появившаяся у родителей, а только позвонившая им, стоит у входа в его гараж и чуть нервно ёжится в сизую шаль. — Я могу войти? — наконец тихим голосом спрашивает она, разглядывая его большими тёмными опалами сверкающих глаз. Тим отмирает, дёргает плечом, поворачивая неуклюжее тело в сторону, и отводит голубые прозрачные глаза в сторону. — Да. Конечно.***
Спустя две недели Тим благодаря одному неплохому её знакомому получает новые документы и место врача в маленькой больнице в пригороде. После двух месяцев работы хирургом, Тима обожают и боготворят его коллеги, у Энджи затягивается сизой плёнкой страшный шрам на животе, и она заканчивает колледж. После долгих уговоров Тим всё же соглашается прийти к ней на выпускной: он выглядит немного удивлённым, ошарашенным всеобщим гомоном и количеством людей; что немудрено после стольких лет затворничества и пугающего одиночества. Энджи знакомит его со своими друзьями: Тим вежлив со всеми, хоть и практически ничего не говорит, и явно смущается под их взглядами. Подружки Энджи смеются над нею по-доброму, говоря, что он — странный, похож на диковатого зверька и в целом выглядит… невинным, как ангел. Энджи не обижается на них — ад, какой не пожелаешь увидеть и во сне, она пережила наяву. А ангелов не существует. Ещё спустя два месяца их сбережений (не без помощи её родителей) хватает на небольшой уютный домик в получасе езды на велосипеде от клиники Тима.***
Когда спустя шесть месяцев отношений, они очередной раз смотрят вечером какой-то мелодраматический фильм, Энджи решает действовать. Её рука в полутьме комнаты, освещаемой лишь включённым экраном телевизора, находит его руку. Тим едва заметно вздрагивает и сразу же напрягается, переводя на неё недоумённый взгляд: лицо его почти кривится, будто от фантомной боли. Энджи тут же чуть отстраняется, не стремясь положить голову на его плечо, но руку не отпускает. Она понимает, что для Тима любой подобный контакт происходит впервые и впервые не под чужим давлением: у него серьёзные пробелы в социальном образовании и огромная стена боли и отчуждения, трещиной рассекающая нормальное человеческое мышление. — Всё в порядке, Тим, — заверяет Энджи юношу, стараясь не спугнуть, потому что опасно заблестевшие глаза готовы налиться агонией и быстрыми слезами. Вряд ли Боб водил своего пленника на пасторальные пикники в колосистом поле — Энджи понимает это и потому ждёт. Потому что ожидание стоит всех затраченных усилий.***
Ему снится сон. Омерзительно обжигающий сон. На маргаритки проливается кровь. В саду нет изумрудной травы — всё кругом алое, небо расколото красным, деревья воют и кричат от боли, грозясь разорвать его барабанные перепонки. Кролик падает на колени, закрывая уши и его крик сливается с какофонией, царящей вокруг. Вакханалия чёрного и багряного принимает его в свои объятия. — Ты знал это, Кролик, — из-за спины веет могильным эхом и хрипом восставшего исчадия ада. — Что в каждой счастливой семье всегда есть свои уродливые тайны, которые никогда не должны быть обнаружены. — покойный премерзко хохочет. — Ты мёртв, — бормочет Кролик, тяжело отмахиваясь от выродка, как от морока. — Я вогнал тебе кинжал в голову. Мёртв. Тебя не больше нет. — Нет, Кролик, — ублюдок ухмыляется и в темноте видны лишь его зубы — гниль сочится в выщерблинах меж ними, ошмётки разлагающейся плоти исходятся чёрной мёртвой кровью. — Ты обессмертил меня!.. — Нет! Нет! Нееет!.. — Кролик надрываясь кричит, пока чудовищный сон вдруг не выплёвывает его с хрустом из своих недр прямиком в реальность. — Тим! Тим! Это сон! Просто сон! — прохладные ладони Энджи обнимают его горящие щёки, уставшее лицо искажено беспокойством. Она сидит на постели рядом с ним, ночник за её спиной освещает сбитые простыни: её стройная красивая фигура облачена именно в ту ночнушку, что она час назад надела после душа, который они принимали вместе. — Ты в порядке, Тим? — шепчет она, с надеждой заглядывая в его глаза. Тим вдыхает и выдыхает, после чего накрывает её руки на своих щеках своими ладонями и тихо отвечает: — Теперь — да.***
Первое Рождество, которое они отмечают у себя в новом доме выходит суетливом и более уютным, чем всё, что знал Тим — отдалённо их праздник напоминает ту семейную идиллию, которая царила в его пятый или шестой год, когда… Тим качает головой, не закрывая распахнутых глаз и стараясь выгнать мысль из своей головы. Он уже знает, что его семья никогда не была нормальной. Энджи порхает по дому, как никогда воодушевлённая: ей нравится какао и снегопады, она хихикает от морозца, игриво кусающего её щёки, когда она стоит у распахнутого окна. Запах хвои и мандаринов наполняет большую гостиную: они скупили кажется половину ассортимента всех подушек, пледов и ковров в городе. И Тиму нравится видеть, как Энджи, зарывшись в тёплое одеяло, чуть по-домашнему растрёпанная и сонливая, слушает очередные его заметки из справочников и энциклопедий — сама она частенько читает в кресле-груше в гостиной детективы и любовные романы, чтобы после пересказывать ему сюжеты. Непосредственно в сочельник они торжественно протягивают друг другу обёрнутые яркой упаковочной бумагой коробочки. Тим дарит ей ожерелье и серьги в форме снежинок. На его вопрос о содержимом её коробки, Энджи лукаво усмехается и предлагает открыть. Тим послушно распускает бантик и открывает сюрприз. Её подарком становится снежный шар. Внутри стеклянного мира — величественный изящный замок с несколькими башнями, стоящий на скалистом обрыве, еловый лес и небольшое стадо тонконогих оленей на заснеженной пустоши. Тим, как завороженный, пялится на подарок, пока Энджи, наклонившись, не чмокает его в щёку и не подсказывает: — Встряхни. Тим встряхивает Стеклянный мир, удерживаемый им в руке, накрывает восхитительный снегопад, больше похожий на звездопад из-за белых крохотных точек, что, плавно струясь и опадая, готовы в любую минуту сверкнуть эфемерными блёстками, которые, подобно отблескам алмаза, не светят и не греют. Подарок ему очень нравится.***
Когда Энджи впервые сообщает ему новость, они оба лежат в постели ещё обнажёнными. Она по привычке склоняет голову набок и с огоньком в глазах смотрит на него, такого усталого и вялого: Тим знает, что ей нравится сбивать его кудри, а после расчёсывать их пальцами — Энджи говорила ему. — Ты… — Тим запинается, распахивая глаза широко-широко. — Да, — подтверждает Энджи кивком головы и сцеловывает его робкую дрожащую улыбку с губ. — У нас будет ребёнок. Через восемь месяцев. "Через восемь месяцев" думает Тим, отвечая на её поцелуй. Он отчего-то чувствует волнение и немного страх. Тим обещает себе приглядывать за Энджи и не допускать каких-то опасных ситуаций.***
Когда в августе родильное отделение в маленькой клинике, где он работает оглушается криками и топотом ног, Тим едва не падает в обморок. Он сидит в коридоре после ночной смены и перевязки пациента: аппендицит, шов разошёлся из-за ненадлежащего ухода. Тим весь потный, взмыленный и предельно растрёпанный, с синяки под глазами и замершим сердцем ждёт. И когда улыбчивая акушерка приглашает его пройти, что-то тихо ещё договаривая, Тим на негнущихся ногах плетётся к дверям со скоростью черепахи. Свет операционной на мгновения дезориентирует его, ослепляя, но радостный возглас уставшей Энджи, привлекает его внимание. — Посмотри на неё, Тим. Боже, она твоя копия… Тим шагает ближе, подходя к кушетке и останавливается. Энджи улыбается ему изнурённая, потная и с кровоподтёками на бёдрах, но эта картина неожиданно не вызывает в нём череды страшных воспоминаний: ужас не душит его, когда он, не отрывая взгляда от её глаз, принимает в руки какой-то лёгкий извивающийся кулёк. И застывает. Тим повидал всякого, однако эта картина выбила у него почву из-под ног. Он привык смотреть в лицо смерти, но растерялся — глядя в лицо жизни. И когда его дочь впервые улыбается ему, он ощущает, как особая волна трепета и ещё более глубокого и сильного чувства прокатывается от самых его пяточек прямиком до затылка. Тим чувствует, что теперь хочет всеми силами защитить Энджи и это маленькое ещё безымянное создание у себя на руках: он держит её, такую хрупкую и драгоценную, так, что любому едва взглянувшему на них человеку будет совершенно ясно, что она — его маленький мир.***
Энджи никогда не зовёт его Кроликом. Не теперь. Теперь, когда она знает его имя и может постоянно называть его. "Тим, у лестницы прогнулась ступенька!..", "Тим, у кота закончился корм!", "Тим, снова неполадки с электричеством!", "Тим, ужин на столе!", "Тим, я люблю тебя!.." и так всегда. Тим, Тим, Тим… И лишь в минуты страсти и нежности — неумолимо накрывающих их ближе к ночной темноте — иногда с её губ бесконтрольно срывается запретное: "Кролик"… Энджи спокойно засыпает на его коленях, чувствуя себя тепло и уютно: их дочь спит в колыбели, наверняка видя десятый сон. А Тим впервые задумывается о том, что трещины в человеке не нужно заклеивать. Они срастутся. Пусть и не сразу, но именно так и будет. Тим гладит спящую Энджи по волосам и не чувствует боли и пустоты. Только лёгкое волнение и предвкушение. Не это ли испытывает человек, прежде чем шагнуть в новое неизведанное будущее?
