Несбывшиеся чудеса

Тоскливая Москва переливается всеми оттенками серости. И люди в ней такие же: одеты во все самое мрачное из гардеробов, напялив на лица уныние, приправленное разочарованием, бредут по улицам. Один Миша не такой, как и всегда. Желтая куртка пестрит, отражается в недоуменных взглядах и смешках детей. Ну а как тут не затанцевать на Сережиной песне! Не совсем его, правда, и даже не одной из горячо любимых, но ассоциации в принципе приятные, так от чего же стоять? Правда, танцы обусловленные дорогой песней кажутся всем языком тела "Архангельской", зажатой под мышкой и наполовину уже пустой. Добро не прячут, как-никак, да и последние шестьсот рублей потрачены, пусть любимая хоть мир увидет пред кончиной. Привычная Зеленодольская встречает театром, в котором, если Бестужев-Рюмин не ошибается, Муравьев-Апостол хохотал опосля постановки, с подтекстом пропащего искусства. А Миша тогда, полагается, кивал, смотря в сияющие глаза друга. Руки ходят ходуном от холода, что из-за пропущенного автобуса и пройденных километров пешком, добрался и до ветреной головы. Михаил посмеивается, когда зажигалка молит о помиловании, не зажигаясь третий раз. А ему что, мир сегодня, кажется, отвернулся, так значит махать ему и улыбаться в разы сильнее надобно. Огонь все-таки вспыхивает, и Миша улыбается. Не врут Сергиевы цитаты. Ванильный чапман сладко оседает на губах, воссоздавая образ мороженого и зловонных летних дней. Юноша хмурится настольгии, особенно на этой улице. Всегда так. Дома, кажутся одинаковыми, но в дальнем они с Муравьевым-Апостолом курили на заляпанном подоконнике, в том, который на повороте обнимались в середине января, чтобы согреться и попрощаться, а у ближайшего впервые поцеловались. Вся улица в принципе такая до боли знакомая, а глаза выискивают окно с кружевными занавесками и плакатом "Beatles" тяжело различимым с земли. Кажется, что сейчас Бестужев-Рюмин воссоздает всю картину их общения с Сережей. Стоит, прикованный к земле, но так желающий подняться выше, созерцать, понимать. А тот за занавесками укрыт, спрятан от таких как Миша. Задрипанный телефон вибрирует где-то глубоко в кармане. Он знает, что надеяться, — глупо, тем более с Сережкой, но все равно, глубоко вздыхая, лезет за ним, авось действительно снизошел. Но как бы не так, это Кондратий предлагает увидеться, "почитать стихи" и, наверняка, пожаловаться на Трубецкого. Ничего необычного для вечера пятницы. Бестужев-Рюмин хмыкает, пальцем набирая обыкновенно полный ошибок ответ: mchrlle: На Зеленодльской, уверввав в чудо, лжидаю своего тр**цого И в случае Рылеева, ответ приходит также обыкновенно сразу: K.R.: Так бы и сказал, что поссорились. Такси обратно заказать? mchrlle: Ты мй герой ухлди от трубы ко мн ! K.R.: Пить перестанешь, — с радостью. Миша, кажется, впервые за сегодня смеется и лайкает чужое сообщение. Сигарета предательски дотлевает, обжигая пальцы и Бестужев, самую малость обидевшись бросает ее в мусорку. Загорится, — так хоть эффектнее ждать чудес будет. Розовый кроссовок ковыряет землю носком, а пальцы сами, честно, совсем не контролируемые молодым человеком, набирают сообщение. mchrlle: Курить пойдешь? * * * У Сережи правда выдался плохой день. На удивление плохой. Сначала порванный доклад, потом непрогнозированный дождь, конфликт с преподавателем и еще бóльшая куча работы, чем вчера. И если бы не все это, он бы правда написал Мише, предлагая мир и компромисс. Правда. Но хватило, к сожалению лишь на приевшуюся и уже убивающую песню о юноше. Да весь его плейлист уже был пропитан Бестужевым-Рюминым и это надоедало, особенно давя на совесть. Вот прям крича о том, какая он, — Серж, — тварь. Что в очередной раз заместо обсуждения выбирает кнопку блока и тыканье носом в "алкоголизм", которого по сути то и нет. Только куча бумажек с диагнозами и чужая преданность. Сергей откидывается на кресло, закрывая глаза руками. Жизнь, — пиздец. По-другому не скажешь. Хоть плюйся и кричи, а нет, всем как-то плевать и смешно. Тут только революцию устраивай. Помятая бумажка на стене, с кучей смайликов в разных местах и убористым почерком, диктует песню "Michelle". Такую приевшуюся. Стоило бы, наверное, взять перерыв, потому что сразу после учебы садиться за нее же, — верный путь к выгоранию, — по словам Мишки. Но тут никого, чтобы упрекнуть и целые двенадцать часов в распоряжении. Велик соблазн. Дисплей телефона загорается, привлекая внимание пестрыми обоями со смешным селфи Пестеля и Миши. Помнится, как Муравьев-Апостол просил их о нем, дабы не выбирать и не получать после по шапке, что смотрите ли, у обоих на заставках он красуется. В надежде на экстренное сообщение о землетрясении только на площади универа, парень берет гаджет, но на экране лишь короткое сообщение от "иишель" с гребанным предложением покурить. Каждую ссору, — одно и то же. appstle: Безвыходная ситуация, не находишь? mchrlle: Почему же? Можешь бросить меня тут, __одного__, растоптанного и дальше убиваться над высшей математикой. appstle: В могилу сведешь. mchrlle: Приятного полета, я ловлю, если перестанешь быть таким злобным ! На деле каждый раз, когда все происходит так, — Сереже легко. Его ждут, именно его, всегда встречая легкой улыбкой. Осенний холод щекочет открытые уши и голые щиколотки. А чужие светлые волосы, — что-то под ребрами. И берет в разы сильнее. Муравьев-Апостол старается максимально благородно кивнуть, бредя навстречу в светло-серых пуховых тапках и наброшенным на плечи пальто. — Ты окоченеешь скоро, — у собеседника бледнющие губы, красный нос и слезятся глаза, то ли от холода, то ли от "Архангельской". С таким Мишей было разговаривать легче, но смотреть тяжелее. Всегда он выглядел каким-то прибитым, будто стреляли в него и зацепили душевное, сокровенное, а не телесную оболочку. Так и манило трескающиеся губы намазать гигиеничкой и оттереть руки. Как он умудрялся вообще печатать без ошибок? Или это отдельный вид жестокости при ссорах? Не видеть настоящего и родного Мишеля, а маску француза ветреного? — Только если от твоего холода, mon chéri, — улыбка немного трескается, а глаза сбегают, разглядывают крыши домов за чужими твердыми плечами. Мише трудно говорить, чтобы не распластаться от обиды, грусти и любви. Никогда не злясь на возлюбленного, но всегда убегая от ощущения чужого недовольства, он терялся и прибегал обратно побитый реальностью и с грузом чужих чувств. — C'est la vie. Не знаю.. я просто опять вспылил, ты убежал, да и по накатанной, разве не так? — пожимает плечами Сергей, пряча взгляд от чужого, такого пронизывающего и заставляющего пасть все крепости злости. — А тебе нравится по накатанной? — бьет на повал, жалит и колит чересчур резко и неожиданно. Хотя, ожидаемо, но от этого еще больнее. Сережа пожимает плечами, доставая красные Мальборо, вытягивает пару сигарет и кладет одну в чужую вверенную ладонь. Поджигает свою и подает зажигалку Мишке, но тот лишь тянет свободную руку к чужому подбородку, другой поддерживая сигарету в губах. А Муравьев-Апостол поддается, наклоняясь и выдыхая воздух. Всё ради сохранения жизни зажигалки, честно. Бестужев-Рюмин не отпускает, пока не чувствует чересчур едкий дым в горле, и медленно отстраняется, глядя глаза в глаза. — L’amour est une sottise faite à deux, — облаком дыма вырывается из чужих уст. И резким поворотом кончается, когда желтая, разрисованная вдвоем куртка и родная макушка медленно движутся вдоль улицы, отдаляясь. Руки, не переставая дрожать поправляют заботливо торчащую на своем месте бутылку. Миша жмурится, молясь всем и всему, чтобы хоть звук, хоть прикосновение от Сережи попросили остановиться. Остаться. Но нет, тишина, лишь выдохи и вдохи со звуком горящего табака. Шмыгая, Бестужев-Рюмин достает телефон во второй раз, снимая с блока, смахивая родную фотографию и заходит в мессенджер. mchrlle: Предложение в силе? K.R.: Мне жаль? Да. Такси нужно хахаха? mchrlle: Да. mchrlle: Пожалуйста.