Целомудрие в картинной раме

В тронном зале Небесного дворца царит величественная тишина, и эхо ее звенит в каждой тени мраморных колонн, подпирающих белоснежный свод. Но священные стены давно пропитаны похотью. Она сочится медово-золотистым ядом из каждой складки на роскошной императорской мантии, разливается по ней, повторяя узор вышивки, оставляет незримые следы на обманчиво-ровной коже красивого лица. Она течет в его крови и в слюне, и когда Владыка делает вдох, похоть сквозит в его словах, обращённых к одному-единственному небожителю, присутствующему сейчас в тронном зале рядом со своим господином. — Сяньлэ, взгляни на эту картину. Полотно в массивной золочёной раме украшает стену божественным сиянием. Искусный мастер изобразил своей кистью изумительно живой образ. От дыхания юноши с портрета трепещут лепестки цветов, а золотистое свечение отражает солнце за окном. Цзюнь У окидывает картину темным алчным взглядом и приподнимает уголки губ, услышав за спиной рваный вздох. — Владыка, прошу... Приступайте. Голос Се Ляня тих, но чуткий слух улавливает в нем отнюдь не святое нетерпение. Цзюнь У внимает ему. Его протянутая рука прикасается к картине, по поверхности которой пробегает рябь — будто по зеркалу потревоженной водной глади. Нарисованный юноша приходит в движение, заинтересованно склоняя голову и искоса поглядывая на своего гостя. То лукавый, наивно-игривый взгляд наследного принца, каким он его помнит. Словно непорочный прекрасный цветок смотрит на него с полотна на стене. Небесный император хищно щурится в ответ. Острый кончик языка мелькает в уголке губ, словно жало. Он никуда не спешит; этот Сяньлэ, пойманный в раму картины, принадлежит только ему. Как и тот, что находится в зале. Владыка скользит кончиками пальцев по нарисованному лицу — Сяньлэ ластится щекой, доверчиво, нежно. А в следующий момент длинные пальцы Цзюнь У касаются волос. Жёсткая хватка вплетается в широкие мазки прядей. Сяньлэ запрокидывает голову с немым стоном, но Небесный император слышит его позади себя. Не разжимая пальцев и все так же оттягивая чужие волосы на затылке, он оглядывается через плечо. Се Лянь — тот его Се Лянь, что облачен в простое белое одеяние и укрыт полосками бинтов — откидывает голову назад, вцепившись пальцами в подлокотники трона. Словно бы невидимая рука удерживает его за волосы, вынуждая хватать губами воздух. Божественная рука. Цзюнь У возвращает взгляд картине, пальцами очерчивая контур влажно блестящих губ. Спина его напряжена, будто позвоночник обратился в металлический прут. Ему достаточно подойти к трону и одним движением сдернуть с него живое воплощение портрета, чтобы узнать, каков на вкус его поцелуй. Но просьба Се Ляня — их маленькая тайная игра, правила которой он установил сам. И он продолжает играть. Ладонью скользит по нарисованному торсу, ногтями царапая скрытые тканью соски. Юноша вновь беззвучно стонет, и алые пятна румянца расцветают на его щеках. Се Лянь хрипит и, судя по шороху ткани, сдвигает колени. Такой чувствительный. Цзюнь У надавливает всей ладонью на рисунок, более не церемонясь, сминает грубо белоснежную ткань, пробираясь под нее рукой. То уже не портрет принца, но портрет обнаженной его фигуры. Грудь Сяньлэ часто вздымается, расцвеченная бледно-розовыми следами чужих ногтей. А ниже пояса — отнюдь не по замыслу художника — уже отчётливо проступают очертания возбужденного члена. Цзюнь У низко, утробно рычит, смыкая на нем пальцы в узкое плотное кольцо. Его кожа горит от жажды ощутить гладкость и мягкость чужого тела, но под ладонью — лишь холст. Однако протяжный стон, в котором звучит мольба, становится ему достойной наградой. Цзюнь У вновь оглядывается на трон. Се Лянь восседает на нем с затуманенным томным взглядом, с широко расставленными ногами и крупным стояком, натянувшим вверх влажное пятно на ткани.Картина, достойная той, что почти ощутимо чувственно дрожит под рукой Цзюнь У. Он усиливает приток своей духовной энергии, вливая ее в ладонь. Пальцы Владыки с каждым движением вжимаются в холст с такой силой, будто норовят разорвать его на части. Взгляд Се Ляня плывет. Распахнув стеклянные глаза, он смотрит, как Небесный император быстрыми движениями руки ласкает его самого, изображённого на картине. Член Се Ляня подергивается на каждом рывке чужой ладони, а стоны срываются с губ, вторя немым вскрикам юноши на портрете. Он кончает, не притронувшись к себе, и подлокотники трона, любезно одолженного Владыкой, трещат от силы сомкнутых на них пальцев. Цзюнь У молча впитывает глазами его послеоргазменную дрожь, упиваясь каждым изгибом чужого совершенного тела. Собственное желание кипит и беснуется в крови, ломит кости, бьёт по нервам, требуя выхода, но Небесный Владыка усилием воли возвращает себе самообладание. Он вежливо улыбается, когда Се Лянь медленно поднимается с трона и делает пару шагов на плохо гнущихся ногах. — Мы закончили на сегодня, Сяньлэ? — Да, мой император. Благодарю вас за помощь, — голос Се Ляня звучит необыкновенно притягательно с этой остаточной хрипотцой, но она стремительно тает, позволяя усомниться, что говоривший задыхался от стонов минуту назад. Цзюнь У хочется скрипнуть зубами с досады и вжать Се Ляня в ближайшую стену, забираясь руками под осязаемую, настоящую одежду, сцеловать удивлённый вздох с манящих губ. Он мягко кивает, протягивая ладонь для опоры. Се Лянь не берет ее, но и не отталкивает; проходит мимо, словно не заметив. Румянец стремительно покидает его лицо, уже принявшее обычное свое спокойное выражение. — Не стесняйся обращаться, если снова понадобится избавиться от... Напряжения, — после паузы заканчивает Цзюнь У. В его прохладном тоне мелькает ирония, но Се Лянь остаётся невозмутим. — Непременно, Владыка, — он слегка сгибается в выверенном поклоне, уже полностью владея своим телом. — А сейчас прошу меня простить. Двери тронного зала выпускают его нехотя, как пасть чудовища. Но Се Лянь уходит без колебаний, не удостоив лишним взглядом ни Небесного императора, ни собственный портрет на стене. Когда двери смыкаются за его спиной, Цзюнь У невольно обращает свой взор к картине, уже вернувшей себе первоначальный вид. Заглядывая нарисованному юноше в глаза, он роняет в торжественную тишину: — Твоя хитрая выдумка все еще не делает тебя образцом целомудрия, Сяньлэ. Небесный император покидает тронный зал, и портрет смотрит ему вслед, вновь похожий на нетронутый никем цветок.