ангел мой

В лагере «Ласточка» слухи рождались быстрее, чем комары. Они витали в столовой над тарелками с манной кашей, шептались в очереди за вечерним чаем и гуляли по спальным корпусам после отбоя. Говорили, что в старом сарае за полем для волейбола слышны вздохи. Шептались, что в чаще за озером мелькает что-то бледное и неясное. Страх окутал отряд. Пионеры жались кучками, боялись выйти тёмным вечером на посиделки у костра и рассказывали друг другу леденящие душу истории. Дело принимало серьёзный оборот. Федор слушал эти разговоры, слегка морщась. Порой он даже надумывал, что эти слухи начал пускать тот самый белобрысий мальчишка из его отряда. Как-никак, а под конец смены всегда происходят черт пойми что. Решение было принято просто и сурово. Он объявил на вечерней линейке: — Сегодня ночью — дозор. Дежурить буду я. Со мной — Гоголь. Коля, чьё богатое воображение уже населило окрестности лешими, водяными и вурдалаками, побледнел. С одной стороны — честь. С другой — леденящий ужас. Они сидели у небольшого, но жаркого костра на окраине лагеря. Тьма за пределами круга света была густой, почти осязаемой. Трещали сучья в костре и где-то вдали — шелестели листья. Кричала сова. Коля, закутавшись в одеяло, которое он прихватил "на всякий случай", смотрел в темноту широко раскрытыми глазами. — Эй, Федь, а ты не боишься? — тихо спросил он, пытаясь разрядить обстановку. — Боюсь, Коль, — так же тихо ответил вожатый. — но не призраков. Повисла пауза. Блондин стал осматриваться по сторонам, прищуривать глаза в надежде увидеть хоть что-нибудь интересное. Достоевский сонно зевал, поглядывал на бодрого Колю и даже завидовал его энергии. Молчаливое ожидание стало невыносимым. И Гоголь, чтобы как-то справиться со страхом, начал рассказывать страшилки. Но не банальные истории про чёрную руку, а свои, гоголевские. — Знаешь, русалки тут не такие, как в сказках, — зашептал он, глядя на шевелящиеся верхушки сосен. — они не в воде, а на ветвях. Сидят, качаются, и смеются тихо-тихо, а зубы у них острые, как иголки... А ещё... ещё тут может чёрт ходить. Не рогатый, а так... мелкий, незаметный. Может встать в строй на зарядку, и никто не заметит. Выдаст его только одно — лёгкий, едва уловимый запах серы... Федя сначала нахмурился, после недовольно выдохнул и покачал головой. — Коль, не пугай ты себя сам, это непродуктивно, — сказал он, подбрасывая в костёр сухую ветку. Но потом, вслушиваясь в эти странные образы, он сам не заметил, как втянулся. Его рот дрогнул в подобии улыбки. — Твои бесы — это чепуха, Коль, — голос его был ровным и глуховатым. — настоящие демоны выглядят иначе. Они не пахнут серой. Они пахнут страхом. И живут не в лесу. Он повернулся к мальчику, и его глаза в отблесках пламени казались бездонными. — Вот, например, демон бессилия. Вселяется в мальчика, который мог бы совершить подлость не из злости, а всего лишь оттого, что не смог быть сильным. Или демон толпы... Представь: весь наш отряд, все двадцать человек, вдруг становятся одержимы одной идеей. Смешной, страшной, абсурдной. И все, как один. Это страшнее любой нечисти, Коля. Когда человек теряет себя в толпе... это и есть настоящая одержимость. Коля слушал, заворожённый. Эти истории были страшнее его собственных. От них холодело внутри. Именно в эту секунду наступившей гнетущей тишины они и услышали ШОРОХ. Чёткий, недвусмысленный. Исходящий из чащи прямо перед ними. Колю будто током ударило. Он вцепился в край одеяла, сердце заколотилось где-то в горле. Даже Федя замер, его лицо стало напряжённым и каменным. Из-за деревьев, кутаясь в темноту, вышла... не русалка, не чёрт и не демон. Это была заплаканная девочка из младшего отряда, в растрёпанной форме и с красными от слёз глазами. — Я... я галстук потеряла... — всхлипнула она. — новый, шёлковый... Боялась сказать, поэтому искала... Всю ночь искала... Она смотрела на них, двух великих мистиков и философов, дрожа от холода и стыда. Федя молча снял с себя свой собственный, старенький, застиранный галстук и повязал его девочке на шею. — Иди спать, — сказал он без упрёка. — завтра найдём. Когда испуганная пионерка ушла в корпус, на площадке воцарилась тишина. Федя и Коля смотрели друг на друга. Напряжение, страх, вся гнетущая мистика ночи — всё это вдруг лопнуло. Сначала Коля фыркнул. Потом Федя коротко кашлянул, прикрыв рот ладонью. И вот они уже оба смеялись — нервно, с надрывом. Смеялись над своим страхом, над абсурдностью ситуации, над тем, как легко было всё объяснить. Смех пошёл на убыль. Вожатый вытер глаза и положил руку на плечо Коле, глядя в тёмный, бесстрашный теперь лес. — Вот видишь, Коль. Все страхи мира — от потери символа веры. Или галстука. Идиотски просто, да? Гоголь кивнул, делая глоток воздуха. Было идиотски просто. И как-то очень по-человечески.