яд

Какого это? Жить с кучкой обдолбанных родственников? Матерью, которая, уходя на работу ранним утром, оставляет на холодильнике несколько сотен на хлеб, да пару тысячных купюр на оплату газа, возвращается поздней ночью с глухим усталым стоном и опустошенным взглядом? И отмороженным на всю голову братом, привычно выпивающим три бутылки пива с друзьями, мерзко и похотливо ухмыляющийся, когда они остаются наедине? С тем человеком, который касается оголённого бедра своей сестры, прокуренным и горячим дыханием обдавая светлую шею, заставляя ту вжаться в стену, умолять остановиться, с тихим всхлипыванием опускаясь на колени? С вяжущим язык чувством, которое буквально со скрипом сводит челюсть? Кристина как никто другой знает, каково это — ведь с ней это происходит постоянно. У Крис неприятности каждый ёбаный день: из дирекции названивают, предупреждая в очередной раз, что её посещаемость приравнивается к нулю, и если она не возьмётся за голову, то её внесут в приказ об отчислении; святая и нежная мать, которая целует нежно в светлую макушку и уходит на сутки, после возвращается вымотанная и совершенно неспособная разговаривать из-за усталости, проходит на кухню и начинает есть пресный борщ, который Крис сварила на скорую руку, пока брат с отцом выпивали очередную банку алкоголя в гараже; брат собственной персоной, пьяно-ласково подзывающий к себе Захарову, как собаку, похлопывая себя по колену; подвыпивший отец, говорящий о том, что ему осточертело кормить лишний рот, что она нахуй здесь не сдалась и пора бы жить отдельно. А Крис с удовольствием бы съехала от них: хмыкает, думая об этом, высекает искры из зажигалки, закуривая. Ей нравится думать об отдельном жилье, где она бы была одна — где стены квартиры не пропитались мерзкими больными криками, жуткими стонами и мольбой о том, чтобы всё наконец наладилось. Захарова шипит, когда пепел её пальцы обжигает. Никогда у неё ничего не наладится. И будет она с ними. Из-за матери, которая отца оставить не может; из-за любви к ней; любви чистой и душу рвущей на части; маниакальной и до одури абсурдной привязанности к брату с отцом, сколько бы дерьма они не внесли в её жизнь. Захарова бьёт; часто; без разбора. Она колотит острыми костяшками и лишь зубы сильнее сжимает, сквозь дробящую боль стонет о том, что ненавидит. У неё кровь размазывается по рукам и яблочкам щёк. Хруст чего-то напротив смешивается с приглушенным шипением: Шума, Шумахер; девочка-железный-кулак. Светлые волосы к влажному лицу прилипают — она приподнимается, хватает пыльную и грязную кепку, которая была потеряна в момент потасовки, да бросает последний взгляд на кряхтящее тело под её ногами, которое ещё пару мгновений назад выплюнуло ей в лицо: «Давай лучше я тебя трахну, чем твой брат». Чувствует как солёные капли стекают по её щекам. Руки раскидывает прям посреди тротуара, будто смывая с себя всю чёртову ненависть, ощущая, как мерзко липнут к шее волосы, куртка пропитывается влагой, а на кроссовках с отвратно-кровавыми подтёками следом появляются грязно-коричневые: из-за лужи, в которую специально наступила Захарова. Кристина Захарова злая, поломанная и брошенная. И единственный человек, который добавляет (ли?) в её унылое существование хоть какой-то намёк на яркость: дотошная Лиза со светло-карими глазами с янтарными крапинками; короткими чёрными, как смоль, волосами; которая носит одежду, сидящую на её худощавом теле мешком; и, конечно, с татуировкой «Индиго» на тонкой шее. Индиго. Крис усмехнулась, когда впервые увидела её во дворе, выходящую из соседнего подъезда: уткнувшуюся в телефон, холодную, отстраненную, с рюкзаком, на котором уже ремешок протёрся из-за негодности; а потом, не увидевшая перед собой лужу, и следом наступающая в неё под несдерживаемый смешок Захаровой и устремленный на неё недовольный взгляд Елизаветы. — Что смешного? — выплевывает Индиго, чертыхаясь, но успокаивая себя тем, что хотя бы на штанах грязных разводов нет; Крис лишь хмыкает, почему-то даже не раздражаясь такому тону, с которым она к ней обратилась; Захарова к губам сигарету подносит, не сводя взгляда уже со спины странной знакомой и её потасканного рюкзака. Андрющенко — глоток саркастичного и ухмыляющегося напитка, который так необходим Крис в холодные и болезненные дни; они перекидываются парой колких фраз, когда сталкиваются утром и вечером; встречаются утром, потому что Кристина провожает мать на работу, выкуривая парочку сигарет; вечером, потому что Крис с бутылкой дешёвого алкоголя устраивает попойку на лавочке возле подъезда, пока крики с её приоткрытого окна на втором этаже не стихнут. — Как ты меня заебала, Индиго, — заявляет Захарова, видя приближающийся силуэт, и достаёт из джинсовой куртки зажигалку и сигареты, закидывая ноги на холодную и мокрую от дождя лавочку. Кристине насрать, что штаны мокрые будут; или то, что она простудиться может, наспех надев поверх толстовки куртку, которую даже застёгивать не стала. Вылетела из пропитанной алкоголем квартиры лишь бы хоть пять минут побыть в тишине от неумолкающих криков и выяснений отношений. До тошноты отвратно. От семьи. От отца. От брата. От самой себя. Лиза цепляется взглядом за её побитые костяшки пальцев, ссадину на щеке, да припухшую разбитую губу, и цокает, неодобрительно качая головой. Андрющенко ей ничего не рассказывает: ни о себе, ни о своей семье, да даже про погоду не хочет разговаривать. Спрашивает, всё ли нормально. А Крис ухмыляется, затягивается и отпивает отвратно-кислого алкоголя, чувствуя, как саморазрушается. Индиго, как всегда, блять, считающая себя самой умной, шепчет слова о том, что это — не выход. Крис злая, пьяная и совсем не может держать язык за зубами: шипит о том, чтобы она съебалась. Продолжает давить на больное, выплевывая, что заебалась видеть её лицо. Надеется, что Индиго пошлёт, развернется и уйдёт. Надеется. Но вместо этого Лиза достаёт из рюкзака ватные диски и перекись, обхватывает её лицо свободной ладонью, и легонько проводит пропитанной жидкостью ваткой по разбитой губе. А Крис в ахуе. И это слабо сказано. Лишь дыхание задерживает, когда чужое дыхание кожу опаляет, а глаза так внимательно следят за каждым движением. Она дотрагивается до разбитых костяшек — Крис шипит от неожиданности и неприятно-тянущей боли; а Лизе, как думалось Захаровой, должно быть похуй на её состояние, но почему-то она сейчас стоит между её ног, обрабатывает раны и нежно дует на них, мгновенно снимая боль этим незамысловатым действием. Почему? Кристина не знала. Может, в Лизе проснулась жалость к ней: такой побитой и отвратно-унылой, сидящей в одиночестве на ледяной и грязной лавочке. — У тебя там че, аптека, Индиго? — тогда с усмешкой произнесла Захарова, когда тонкие пальцы наносили на синяки густую, прохладой отдающую, мазь; Лиза лишь закатила глаза, не в силах разговаривать — после учёбы и очередной подработки, где выплатили хоть какие-то копейки на жизнь, она чувствовала, как ноги потряхивает от усталости, а глаза непроизвольно закрываются; да и Крис необязательно знать причину: ведь после случая, когда она увидела побитую Захарову возле подъезда, с кровоподтёками и ссадинами, всегда старалась держать это при себе. Мало ли что. — Завязывай с этим, Захарова, — вымученно шепчет Андрющенко, выкидывая в рядом стоящую урну использованные красные ватные диски, а Крис глазами ледяными её обжигает. — Тебя это ебать не должно, — и выхватывает из её рук бутылку дешманского алкоголя, который та собиралась выкинуть. — Уёбывай давай, — прикрывая глаза, припадаёт к горлу бутылки; Лиза хмыкает, смотря на это; а когда Крис открывает глаза, сделав глубокие несколько глотков, Индиго уже не было рядом — Захарова сверлит взглядом её силуэт, заходящий в соседний подъезд. Очередной вечер — очередной срыв. Крис напивается на левой вечеринке с левыми ребятами под левыми веществами и написывает Лизе, отталкивая от себя белокурую незнакомку, которая так настойчива и хочет обратить на себя внимание; не понимает, зачем пишет адрес в ответ на взволнованное «Ты где?» от Андрющенко; вены будто изнутри рвёт, тошнота к горлу подкатывает, а через пьяную завесу уже не пробиться; она не понимает, что происходит вокруг, пока к хрупкому плечу не жмётся отчаянно, да от руки не отлипает; они из такси выходят, Лиза её пьяную тушу на себе тащит, пока Захарова ржёт, как конь, вспоминая как та в лужу ёбнулась. — Блять, — шипит Лиза, когда Крис спотыкается об свою же ногу, чуть ли не падая. — Нахрен было так нажираться, Крис? — Да потому что всё заебало, Индиго, — какой вопрос, такой и ответ. Лиза тормозит её, силой разворачивая к себе, в зрачки расширенные всматривается; а Захаровой алкоголь (ли?) даёт в голову, потому что не может оторвать взгляда от женских губ в миллиметрах от её кожи, и чувствует, что в лёгких воздух застревает; в свете фонарей силуэт Лизы, будто иллюзия — дотронься, и она растворится в воздухе. — Глаза у тебя красивые, Захарова, — шепчет Андрющенко, — как море ледяное. Чего, блять? — крутится у Крис в голове; это ей послышалось, да? Не могла она сказать подобного. Хотя могла, конечно, но точно не ей. — Индиго, перестань хуйню нести. Опусти меня на лавку и вали уже домой, — Лиза вздыхает громко, думая о том, насколько же та непробиваемая. — И куда ты пойдешь? На этой лавке спать будешь? Крис скалится, еле переставляя ногами. Доебалась ведь, вот дотошная. И это Захарова на неё несколько минут назад смотрела так, будто перед ней седьмое чудо света, самое пленительное и очаровательное создание, сотканное из ангельской пыли и горящих комет? — Ахуеть, как ты угадала? — усмехается та, плюхаясь на лавку. — Эта подружка уже как член моей семьи, — устремляет грустный взгляд на окно своей квартиры. — Самый нормальный, пожалуй. Лиза замолкает, не зная как реагировать, лишь смотрит в том же направлении, куда Крис: грустно так, понимающе. Захарова хмыкает, отворачивается и кепку поправляет — не знает, куда руки деть. У Андрющенко тоже хреновая жизнь, чего греха таить: мать разочаровалась в ней, в отце, который ушёл; в мужчинах, и, кажется, во всем мире, пригубляя алкоголь и возвращаясь на порог родной квартиры, дай бог, раз в неделю, чтобы доползти на дивана и свернуться на нём калачиком, пока Лиза старается дышать через раз, но всё равно буквально задыхается от запаха перегара, но накрывает её пледом и ставит рядом стакан с водой и несколько таблеток от головной боли; утром, конечно, она уйдёт, прошипев что-то: «скоро, может, у тебя папка новый появится, не раскисай»; оставляет после себя шлейф из терпких мускатных духов и алкоголя; Лизу выворачивает. Лиза работает каждый день; рассчитывает только на себя, потому что больше не на кого. В детстве маленькая Лизонька сладко улыбалась маме, ручками крохотными к ней тянулась, обнять хотела; через несколько лет у Лизы появляются друзья, которые матери не нравятся; она агрессивно стоит на своём; фильтрует все, что она делает — от одежды до окружения; маниакально, неправильно и грубо, убивая словами. Андрющенко смотрит на поникшую Захарову, и до лёгкого покалывания на кончиках пальцев обнять хочет. Лиза знает, какие слухи ходят об их семье, и от них хочется уши ладонями прикрыть, раскачиваясь из стороны в сторону, как маленький ребёнок, успокаивая себя. Хочет обнять. Даже тянется. Но в последний момент отдёргивает себя почему-то. У Крис глаза пустые, стеклянные; голос хриплый, тихий; и она едва заметно трясется от холода, кутаясь в тонкую олимпийку. Лиза прикусывает губу, наблюдая за ней; борется с желанием снять с себя куртку и накинуть на её плечи. — Вставай, пошли со мной, — говорит Индиго голосом, не требующим каких-либо отговорок: прямым, властным; в глазах Захаровой немой вопрос. — Чего, блять? — Начинаешь раздражать, — Лиза тянет её на себя, чтобы та наконец встала на ноги. — Ко мне пойдём. Не могу тебя я здесь оставить. И, возможно, Крис начала бы сейчас агрессировать: сказала, чтобы та шла куда подальше, не лезла, куда не следует; да и вообще могла бы замахнуться. Но почему-то протягивает ей ладонь в ответ: отмечает, что кожа у Лизы тёплая, нежная и её приятно касаться. И пахнет Андрющенко чем-то знакомым, родным, сердцу близким: зелёным чаем с мятой; карамелью; и сладким, нежно обволакивающим нёбо; будто мёд растекается. — Знаешь что, Индиго? — хрипло, чуть слышно, — ты пиздецки странная. И касается ладонью её талии. Конечно, для того, чтобы лучше равновесие держать, совсем не потому, что так тянет и кончики пальцев лёгким жжением изводило — лишь бы прикоснуться. — Но мне, кажется, это начинает нравиться. Лиза улыбается, а Захарова думает о том, что ничего прекраснее она в жизни не видела. И, возможно, в жизни Кристины Захаровой наконец-то появился тот человек, который способен внести в её жизнь яркие лучи, невзирая на постоянно-сгущающиеся тучи. Тот кто будет рядом, несмотря ни на что.