Я перестану пытаться

Настоящий дом – это не про веранду и три этажа, не про окна с видом на море и дворик с чудесно плетущимися розами; и даже не про мирный быт и безоговорочную идиллию. Это когда ты выпотрошен и убит, а тебя сажают в кресло, касаются и исцеляют.

Александр Вознесенский

***

В старом замке́ не с первого раза, но проворачивается, щёлкая, ключ, и дверь открывается, впуская в квартиру одного из её хозяев. Антон суетливо проходит в дверной проём; переступив порог, скидывает с головы капюшон толстовки и кепку, снег с них отряхивая прямо на коврик у двери. Останется ли после лужа? Да. Будет ли Арсений ворчать или даже ругаться? Безусловно. Но Шастун полагает, что сейчас это не так важно. Потому как, собственно, где сам Арс? – А-арс! Зовёт, всё ещё оставаясь в коридоре. Не глядя Антон стаскивает с себя куртку и вешает её на крючок. Затем спускается со своей двухметровой высоты, чтобы развязать шнурки. Но и когда Шастун проделывает все привычные ежедневные махинации, ответом ему всё ещё служит тишина. Арсений не дома? Но он уже давно должен был вернуться. Утром никуда особо не спешил, из чего Антон для себя понял, что сегодняшние пробы будут не раньше обеда. Но даже учитывая этот срок, сейчас стрелка часов приближалась к девяти вечера, и отсутствие Арсения дома в зимнее тёмное время суток не могло не настораживать. Антон слегка хмурится и неосознанно начинает жевать губу, проходя вглубь квартиры. В гостинной не оказывается ни души – как и в спальне. Он ходит из комнаты в комнату, досадуя на себя за то, что сразу не обратил внимания, есть ли обувь Попова в прихожей. Но уже в следующую секунду эта мысль заставляет его коротко рассмеяться – у Арсения около тридцати пар кроссовок. Даже при всём желании он не смог бы запомнить их все, чтобы после благодаря методу дедукции понять, пришел Арсений или нет. Но наконец его поиски знаменует успех. Обеспокоенный взгляд выхватывает силуэт, почти незаметный в темноте комнат и улицы. Арсений стоит на балконе и, видимо, не слышал, как его звали. Антон не знает, как не напугать мужчину, ведь очевидно, что тот витает где-то в своих мыслях. Но мозг явно работает не на его пользу, потому что не выдаёт толковых идей, кроме как сделать искусственное дыхание Попову, если от неожиданности того хватит приступ. Мысленно закатив глаза, но так и не придумав ничего лучшего, Шастун тихонько открывает дверь и просовывает голову, а потом и всё своё тело на узкий балкон. – Арс? Антон снова зовёт его, стоящего теперь и вовсе в паре метров, – но Арс до сих пор будто не слышит. Свет уличных фонарей красиво обтекает его точеные черты, отдавая бликами в холодных глазах. Уже позже, полюбовавшись, Антон опускает взгляд и замечает в руке любимого сигарету. Тот меланхолично отряхивает пепел с бычка в пиалку, смотря куда-то вдаль, но, кажется, даже эту самую «даль» не видя. Шастун подходит ближе и, забыв, что ещё минуту назад боялся напугать своего благоверного, кладёт широкую ладонь ему на плечо. – Арс, – звучит уже более настойчиво. На этот раз Арсений содрогается, оглядываясь назад с растерянностью и непониманием во взгляде. Но они тут же исчезают, когда глаза снова покрываются той непонятной холодной дымкой. – Уже вернулся? – спокойно и даже немного безразлично. – Арс, ты не куришь. – Антон решает проигнорировать и очевидный вопрос, и тон, которым он был задан. – А? – Попов хмурится. Шастун кивком указывает на дотлевающий бычок в бледных пальцах. Арсений переводит взгляд на пепельницу, где томится ещё парочка умерших сигарет. – А-а-а... Нет, не курю. – Кривая усмешка. И Антон понимает. Всё понимает. Он вообще всегда всё понимает, от начала и до конца, даже если и не показывает этого. Парень лишь поджимает губы перед тем, как решительно, но аккуратно вытащить остатки никотиновой палочки из холодных пальцев. Он берёт Арса за руку, взглядом говоря следовать за ним. Арсений не сопротивляется. Как только дверь на балкон за ними захлопывается, Шаст бросает чужую руку и убегает куда-то за пределы комнаты. Возвращается, уже держа в руках пуховое одеяло. – Нет, какой же козел ты всё-таки, Арс. – Шастун накидывает ткань мужчине на плечи, буквально укутывая его. – Ты когда-нибудь будешь думать не только о себе? – Парень упирается своими глазами в океан, в глубинах которого всего на миг, но будто зажёгся огонек. – Прости. – Арсений пристыженно опускает голову, глядя на вырез футболки, в которой он вышел. Вспоминает, как ещё пару месяцев назад, в ноябре, совершенно неиронично подхватил грипп. Как не мог пошевелиться от боли во всём теле, как голова буквально раскалывалась на части, не давая сказать что-то связное, и как Антон бегал по аптекам и врачам, самого Арсения оставляя дома и запрещая даже думать о том, чтобы самому поехать в больницу. Тем временем Шастун, поверх одеяла обнимая Попова за плечи, направляет его к выходу из комнаты. На пороге Арс чуть не падает, споткнувшись. И он раздражённо поджимает губы, но Антон лишь обхватывает крепче и благополучно доводит его до мягкого кресла, усаживая. Только завершив эту свою мини-миссию по возвращению членов семьи в семью, Шастун сразу же покидает комнату, шлепая тапочками по направлению куда-то из. Арсений с некоторым непониманием смотрит на удаляющийся силуэт в полумраке. Ни приголубить тебе, ни даже слово сказать – укутал в теплое, чтоб не лечить потом, да и ушел. Если не хочет сейчас говорить или хотя бы полежать вместе, так зачем было вообще подходить? Арсений не хочет быть эгоистом, но правда считает, что после нескольких тяжёлых рабочих дней подряд в свободный вечер имеет право изображать не короля или графа девятнадцатого века, а толстокожего тюленя вместе со своей парой на айсберге. Впрочем, когда шквал внутреннего ленивого негодования чуть затихает, Арсению удаётся расслышать какие-то звуки, доносящиеся из соседней комнаты – кухни. – Что... что ты делаешь? – голос немного охрипший от сигарет и долгого молчания, поэтому Арсению приходится прокашляться, чтобы озвучить вопрос. – Ну вот пожалуйте, готово! Он уже кашляет. – Антон с деланным возмущением, пародируя гиперзаботливую бабулю, оглядывается, а после продолжает шариться в холодильнике и шкафчиках. – Да не кашляю я! Шастун отвечает тяжёлым вздохом, в котором без слов прекрасно читается «так я тебе и поверил». Но он решает не развивать дальше эту тему. Всё-таки его дражайшая половина – взрослый человек. А все взрослые люди, как правило, сначала не хотят никого слушать, а потом уже за это огребают сполна. – Ты картошку будешь? Жареную, как у мамы. В этот момент уставший и оттого медленно соображающий мозг Арса наконец связывает телодвижения Антона с его намерениями. Он как-то опечаленно выдыхает, откидываясь на спинку кресла и приготовившись меланхолично пялить в потолок. – Тох, ну какая картошка на ночь. Я ведь сто раз говорил, что на диете... – А я, в свою очередь, сто раз говорил, что ты свихнешься с этой ролью. И посуди сам, кто из нас больше прав. Я жарю нам картошку и это не обсуждается! Выслушав короткий импровизированный спич, Арсений лишь округляет глаза так, будто они вот-вот вылезут из орбит, но решает промолчать. Мужчина сползает вниз по поверхности кресла, укладывая голову на большой подлокотник. Он до невозможного обожает эту картошку и особенно – когда заказывает ее не в ресторане, а у этого упертого повара на дому. Но он от слова совсем не собирался ужинать чем-то настолько жирным сегодня, а если быть до конца честным – чем-либо вообще. Однако совместные годы жизни подсказывали, что, когда Антон Андреевич применяет в разговорах такой тон, в дискуссии лучше не вступать. За всё время, что Антон орудует у плиты, никто из них больше разговор не продолжает. Шастун насвистывает какую-то мелодию себе под нос, но за шкворчанием картошки на сковороде её не слышно. Стрелка часов указывает на десять, когда он заканчивает. – Арс, ну, у меня, кажется, всё, – он ставит на место доску и протирает стол розовой в крапинку губкой. Антон подходит к Арсению с тарелкой свежепожаренной картошки в руках. Он останавливается в паре шагов от кресла и при одном взгляде на этого человека не может не умилиться. Арс так устал за сегодняшний день, что задремал прямо здесь, свернувшись калачиком. Если честно, для Антона более логичным казалось назвать эту позу буквой «зю», но Арсений-то точно на своём веку калачики видел. Грудь Арсения под одеялом мерно вздымается, а отросшая челка чуть спадает на правый глаз. Нос-кнопка торчит из-под края пододеяльника, будто говоря за хозяина: «Ну сделай буп, тебе же хочется». И Шастун не сдерживает это желание, так как, собственно, почему должен? Антон отставляет тарелку на тумбочку неподалёку. Подходит ближе, усаживается на корточки и протягивает руку, собираясь уже дотронуться пальцем до чужого носа – но его опережают. Арсений в одну секунду высовывается из-под одеяла и несильно кусает парня за палец. – Ай-х! – Антон чуть не подпрыгивает от неожиданности, а уже спустя секунду его доселе сосредоточенное лицо трескается в глупейшей улыбке. – Ты чё, дурак? – Хочется стукнуть мужчину этим же пальцем по лбу – чтоб образумился, дурачина, – но Арсений уже снова спрятался под одеялом. – Арсе-е-ений. Вылазь давай, картоха стынет. Антон проводит рукой по одеялу, где, по его расчетам, должно находиться чужое плечо. Вот же нашел вредину на свою голову, причем сам выбрал. Он уверен: из всех имеющихся Арсениев на земле этот – самый вредный, самый обидчивый и самый сложный. Но, конечно же, самый что ни на есть любимый. И именно из-за того, что порой этот харизматичный, мужественный и покоряющий абсолютно все сердца на своем пути мужчина ведёт себя как пятилетний ребенок, они уже столько лет вместе (и кажется, никогда не приедятся друг другу). Шастун и сам до сих пор хранит в себе того маленького мальчика, который так сильно любит маму, футбол и разноцветные конфеты. Тем временем из-под тёплого одеяла глухо доносится: – Тох, ну съешь сам... Ну нельзя мне, правда. – Сеня́. – Шастун щипает через ткань руку Попова, строго смотря на накрытое лицо. – Ладно, я всё понял. Сдаюсь! – Арсений сбрасывает с себя одеяло, прежде чем начнётся притворное избиение его конечностей. Он наконец садится на кресле струной, выражая на лице всю возможную степень недовольства. Но волосы, смятые в процессе перебранки, теперь торчат в разные стороны, и Антон оказывается перед сложным выбором: не может решить, смешно ему больше или смешно. – Это запрещённый прием, Шастун. Идёшь против правил, – Арсений прищуривается и складывает руки на груди, глядя из-под ресниц. – Ты не оставил мне выбора, – лишь холодно отрезает Антон в ответ. – Давай, – накалывает первую порцию картошки на вилку и подносит к лицу напротив. – За маму... – Антон, мне не пять, – мужчина закатывает глаза, протягивая руку, чтобы взять вилку в свою руку. – Если судим по поведению, я бы дал тебе все три. – Арсений на этих словах усмехается. – Даже не думай о пошлятине, три года. И то, знаешь ли, трехлетний ребёнок в отличие от тебя понимает, что для жизни необходима еда. – Я живой. – Я вижу. По взгляду Антона Арсений понимает, что дальше бороться смысла нет. Он открывает рот, чтоб парень мог беспрепятственно положить ему на зубы многострадальный ужин. В последние дни Антон часто замечал Арсения излишне бледным и будто осунувшимся в лице. Он знал, что многие актёры и актрисы худели на бешеное количество килограмм ради заветной роли. Но также прекрасно осознавал и то, что не каждый переносил такого рода испытания без вреда для своего здоровья в дальнейшем. Антон почти наверняка знал, что Арсений недоедает. Даже его меню знал. Он молча смотрел на это и делал вид, будто ничего необычного не замечает. Понимал, что сейчас тому так нужно. Но сегодня, когда нашел Арсения холодного, голодного, а главное, курящего шастуновские сигареты на балконе – ниточка его терпения оборвалась.

***

– Знаешь, я, наверное, перестану пытаться. Парень ставит тарелку в раковину, когда тишина прерывается негромким голосом. От неожиданности он не удерживает керамику в пальцах, и та с грохотом опускается на дно мойки. Антон медленно оборачивается. Ему кажется, что он ослышался. – Что? Ты что-то сказал? Арсений выпутывается из одеяла и отходит к окну. Бледными ступнями поверх теней от мебели и полос серебристого лунного света. Снова хочется курить, но пачка Антона вместе с тем, что в ней осталось, забыта на балконе. Арсений проводит рукой по волосам, после ещё около полминуты просто стоит, пальцами сжимая переносицу. – Я перестану пытаться. Хочется замолчать сейчас же. Закрыть лицо руками от стыда. Ведь если он смог наконец это озвучить – внутри уж точно сдался. И пути назад нет. Но лица́ и так никто не видит, кроме одинокого фонаря под окном. И, спешно набрав в лёгкие воздух, он продолжает говорить. Чтобы Антон не перебил расспросами. Чтобы Антон не переубеждал. – Ты сам знаешь. Сколько лет я совался везде где только можно. Пробовал всё, что только поручали. Учился, пробовался, служил в театрах и пробовался снова. Но нельзя же так вечно, нельзя. Сколько раз я получал отказы? Сколько раз слышал: «Простите, но вы нам не подходите»? Да эта фраза у меня уже на подкорке выжжена! Хоть не говори, я и так всё... Арсений сам обрывает, казалось бы, вечный поток слов, когда на вновь остывшие плечи ложатся теплые руки. Антон прижимается грудью к чужой спине, носом зарывается в короткие волосы на затылке. – ...понял. Нет. – Арсений ладонями накрывает руки, покоящиеся уже на его груди. – Не надо, Тох. Я правда... Мне кажется, я сделал всё, что мог. – Сегодняшние пробы как прошли? Арсений измученно вздыхает: – Да никак. Как обычно. Я выложился на полную. Этот проект действительно крутой – по идее, сценарию... да даже актерскому составу. И пробовался я на одну из главных. – Тогда что не так? Антон догадывается, в чём причина. Но конкретно в этот момент нужно, чтобы Арс всё озвучил сам. С психологом из них двоих регулярно работает только Шастун, и это уже позитивно сказывается на их жизни, но в то же время Антон понимает, что и Арсу в голове не помешала бы хоть парочка методик ежедневного применения. Всё идёт от принятия своих мыслей: никак нельзя стать чем-то новым, бо́льшим, продолжая хранить в своей черепной коробке ворох невысказанных сомнений, подавленных самим же собой желаний и банальных загонов. – Я больше не верю в положительный ответ. И всё-таки Арсений смог сказать, скрыв в своей фразе самое главное. Что ж, было бы глупо ожидать от него откровения – той мысли, которая наверняка сейчас набатом стучит в его голове. – Я правильно понимаю, что все мои заверения сейчас тебя не переубедят? – Антон поджимает губы, заранее зная ответ. Арсений поворачивает голову набок, сухим поцелуем касаясь его плеча. Правильно.

***

Антон просыпается от особенно громкого уведомления на чужом девайсе. Прошло несколько недель с их разговора. Всё это время в основном они были заняты работой, изредка прерываясь на ленивые вечера в компании друг друга. Те самые, когда вроде и время есть на себя и ближнего, да хочется только доползти поскорее до кровати, чтобы провалится в долгожданный безмятежный сон. У Антона с командой снималось новое шоу для Ютуба, Арсений тоже куда-то постоянно ездил, но по своим проектам. Они больше ни разу не поднимали тему Арсовой карьеры. Антон понимал, что нужно, но не знал как. Поэтому и давал себе время на «подумать» до объявления результатов последнего кастинга. А Арс просто делал вид, будто и не было того вечера с сигаретами и картошкой. Целиком и полностью погрузился в работу. Порой Антон думал, что, кабы не зима, тот дернул бы в собственный тур по городам проводить выпускные всем, кому только можно и нельзя. И уже то, что в ожидании новой роли Арсений не томится, как раньше, не ходит рассеянный, присутствуя в основном только в своих мечтах и мыслях, – говорило о многом. Из всего этого выводы следовали, мягко говоря, не очень радостные. Шастун аккуратно, но как можно быстрее старается выпутаться из одеял и конечностей обнимавшего его во сне Арсения, чтобы дотянуться до тумбочки с другой стороны кровати. С горем пополам ему всё же удается перелезть через торчащую из-под одеяла чужую ногу. Антон берет телефон в руку, тут же щуря один глаз из-за яркости дисплея. Экран блокировки уведомляет его о том, что время уже близится к полудню. Но ни Антону, ни Арсению сегодня никуда не нужно – разве что в «Пятёрочку» вечером можно выйти, чтобы закупиться продуктами на следующую неделю. Поэтому Арс всё-таки отключил свой будильник на семь утра, услышав Антона и уняв свою натуру жаворонка. Однако, судя по всему, прозалипав в Твиттер перед сном, так и не отключил интернет, а теперь вполне себе мог поплатиться за это преждевременным пробуждением. Антон устраняет «опасность», находя кнопку, отвечающую за беззвучный. И, положив телефон на прежнее место, уже собирается перелезть обратно, чтобы снова улечься на свою половину кровати и обнять Арсения, – но что-то его останавливает. Внимание Антона привлекает последнее уведомление на экране чужого смартфона. Ещё сонным взглядом из многих прочих, никому не нужных букв, он выцепляет лишь одну фразу: «Вы приняты». Если бы Антон был писателем весьма средних любовных романов, прямо сейчас сказал бы, что не верит своим глазам. В реальности же он просто неосознанно старается проморгаться, снова приближает к себе экран и прочитывает все слова из сообщения. А когда приходит осознание, что контекст всё ещё не меняет самого главного, Шастун не может сдержать широкой искренней улыбки. Он оглядывается на кровать позади себя. Арсений, отвернув голову от окна, где сквозь щель между шторами пробивается яркое солнце, продолжает мирно посапывать.