Days of Her Life

      Как бы сильно Алиса ни любила свою работу, возвращение домой всегда радует её независимо от того, был день удачным или нет. Потому что только после работы можно сменить форму на пижамные штаны и старенькую футболку, растянутую ещё с подростковых лет. Именно после работы можно потянуться как следует, разминая затёкшие мышцы, а затем упасть на кровать и развалиться, напоминая морскую звезду. И, в конце концов, можно заняться тем, что нравится, — например, послушать радио.       Известно, что, превращая хобби в работу, невольно можно потерять любовь к нему, а подчас и возненавидеть, но с Деметтри такого не случилось. Всё же её работа заключается не только в приёме вызовов, но и в поиске информации, связях со всевозможными конторами и учреждениями, на которые выйдут следователи, и ведении бесконечных объёмов документации.       Кроме того, музыку приятнее всего слушать именно по радио. В моде сейчас портативные плееры: с каждым годом они становятся всё компактнее, плёнки становятся тоньше, но при этом реже заедаются. У неё даже есть один такой, но пользуется она им не слишком часто. Ей же этих плёнок не хватает — они слишком короткие и их можно остановить в любой момент; радио же играет без остановки, а если очень постараться, то иногда на правильной волне можно услышать помехи самой Серости.       Маленькое радио — подарок отца на совершеннолетие, — стояло возле её кровати, и кофейно-бежевый корпус поблёскивал в свете лампы. Обычно она слушала его именно так, лёжа в постели в тонких металлических наушниках и с закрытыми глазами, но перед этим ещё нужно было найти волну. Кот, привычно завалившись рядом с ней, начал было дремать, пока зоркий хищнический глаз не заметил шевеление провода её наушников. Белая лапка потянулась к нему, уже почти зацепилась коготком, но Алиса, вовремя заметив, мягко хлопнула пальцами по ней. Лениво моргнув и напоследок зевнув, кот снова принялся засыпать, лишь изредка приоткрывая глаза, когда рука Алисы двигалась, настраивая волну. Наконец сквозь монотонный гул шипения раздался дикторский голос, твёрдый и почти беспристрастный:       — К другим новостям: министр образования Ваасы Энн-Маргарет Лунд и её муж Карл Лунд дали официальное заявление о пропаже их дочерей. Накануне днём четверо девочек уехали из Ловисы отдыхать у моря, с тех пор их местонахождение неизвестно. В последний раз их видели на побережье недалеко от отеля «Хавсенглар». Расследование передано в уполномоченные органы...       — Ну и жуть, — Алиса повернула круглую рукоять приёмника, продолжая искать станцию. Во многом из-за влияния Серости на окружение станции, несмотря на какие-то условные обозначения цифрами, иногда было трудно поймать и это превращалось в почти что квест на скорость реакции. Медленно крутя рукоять, Деметтри нескоро, но всё же услышала нежный женский голос:       — ...с точки зрения истории Ревашоля — а она полна революционных настроений, которые проявлялись ещё задолго до прихода Мазова и его коммунистических идей, — мы можем задать вопрос: почему современный радикализм самарцев ни к чему не приводит? Может, они плохо стараются? Ведь исторически для них пролетариат...       «Глас истории» поймать не так-то просто ввиду как её плавающих значений, так и неоднозначной политической окраски, и на какое-то время Алиса убрала руку, слушая лекцию о самарском пролетариате. История никогда толком её не цепляла, но в правильной подаче она бы с удовольствием слушала бы и о технологии производства картонных упаковок для молока, и о сокрушительном провале граадских социалистов.       Лекция закончилась очень быстро — Алиса попала на самый её конец, что немного расстроило её. Дальше было всё то же самое: реклама, на короткий миг помехи Серости (ничего интересного, всего лишь белый шум), ещё больше рекламы вперемешку с помехами. Вдруг — знакомый голос.       — Понимаете, я ведь сам из Граада, — говорил в своей эмоциональной манере Кшиштоф Разумовский, знаменитый комик-иммигрант. — Конкретно из Юго-Граада, помните, что за место, да? Вне контекста это будет звучать грустно, я понимаю, но! Вы когда-нибудь шли зимой мимо военной части и наблюдали, как два бедных часовых граблями воду с тротуара гребут? А мне и представлять не надо.       Забавно, но всё ещё не то, подумала она и переключила волну, пока радио заливалось десятками смехов зрителей на выступлении Разумовского.       — Вы думаете, что в Серости нет ничего смертельного? — с вызовом спрашивал старый хрипловатый мужчина. — Но почему научные бригады тогда носят защитные костюмы? Шутки ради?       Не сегодня. Настроения погружаться в экзистенциальный кризис от аналитики Серости не было. Ну где же, где же...       — ...если когда-нибудь вернёшься ты, будешь больше ли, чем очевидицей погоды?       Бинго. Найти «Спидпанк FM» не составляет большого труда; другое дело попасть в идеальный момент, когда диджей Мэш ставит её любимых «Этеньерс». Чуть прибавив громкость, Алиса довольно плюхнулась на кровать. Перед закрытыми глазами брезжили смутные образы, создавая живые иллюстрации к песне. Кот, уснувший под боком, грел её, вытянувшись в свой кошачий рост, иногда зевая или забавно фыркая.             Её же в сон не клонило: слушая песню, она всё глубже погружалась в свои мысли. В них была работа. Был Хельме, изрядно доставший её сегодня, и Кицураги, с которым они в обеденный перерыв втихую выкурили по сигарете на лестничном пролёте. Женщина из трамвая, напомнившая Долорес своим печальным округлым лицом и золотистыми волосами. Её подруга Клотильда, с которой они планировали пить грушевый сидр этим воскресеньем; если повезёт, съездят на побережье залива. «Этеньерс» с их безумно чарующим вокалистом и электрогитарой, чьё звучание больше напоминает ей плеск морских волн, о которых они так любят петь.       Было хорошо. Даже когда заиграла другая группа, а за ней ещё одна и ещё, Алиса не стала тянуться к приёмнику, чтобы вновь переключить станцию; на «Спидпанк FM» плохих песен не играют. В конце концов она даже не заметила, как уголки её губ дрогнули в слабой улыбке, пока рука чесала кота под подбородком.       — Алиса, ну сколько тебя звать можно?       Голос матери прорезал мелодичные звуки синтезатора и эхо мыслей с той же лёгкостью, как ножницы режут старую застиранную простыню, когда ту делят на тряпки. Открыв глаза, Алиса заметила, как та стояла в дверном проёме: на плече кухонное полотенце, тёмные волосы, завитые химией, убраны за уши. Из глубины квартиры потянуло чем-то сытным.       — Опять ты в наушниках своих, — её лицо скривилось в ироничной, но безобидной гримасе в ответ на то, как Алиса закатила глаза.       — Двадцать семь лет женщине и нельзя уже хотя бы на часик после работы отвлечься.       — Ты и так целыми днями в них сидишь, совсем оглохнешь ведь. Пойдём, ужин стынет.       Дверь в комнату осталась открытой. Кот спрыгнул на пол и засеменил следом за матерью, почувствовав запах еды. Тем не менее, Алису это совсем не раздражало: к почти третьему десятку лет она приняла материнскую заботу как есть со всеми изъянами и нелепостями. В конце концов, она никогда не пыталась обидеть ею — просто не всегда умеет подбирать слова.       Выключать радио Алиса не стала и пока она ужинала, то упустила целый ворох любопытных помех из Серости.