Правда

Она смотрит на него сверху вниз взглядом голодного хищника. Смотрит на него, связанного, обездвиженного, но не чувствует пока еще, что он побежден. Аль-Хайтам скучающе обводит взглядом комнату, кладет связанные запястья на колени, подтянутые к груди, переводит взгляд на нее и вздыхает как-то удрученно: — Ну и что же дальше? Так и собираешься смотреть на меня? Она раздраженно фыркает, передергивая плечами и морща презрительно нос. Он что, вообще не умеет молчать? Почему его еще не убили, почему этот всезнающи подонок все еще жив? Неужели никто, кроме нее, не вскипает гневом каждый раз, когда видит его? Это же просто…просто невозможно: смотреть на эту его самоуверенную мину, на эту каменную маску вместо лица; это же просто невозможно: слушать его без пяти минут манерные речи, то, как он всеми силами перетягивает одеяло на себя при любом удобном случае, то, как он говорит без умолку, стоит только коснуться интересной ему темы, но колет кусачим холодом сразу же, когда теряет этот самый интерес. — А ты хочешь побыстрее умереть? Аль-Хайтам выгибает бровь, смотря на нее снизу вверх. — Вот как. Так ты собираешься убить меня? Однако тон его совершенно ровный, с ноткой ленивой скуки, вовсе не такой, каким обычно говорит человек, чувствующий себя в опасности. Он прислоняется спиной к стене и пытается размять запястья. Она чувствует, как злоба растекается по телу, импульсами отдаваясь в дрожащих руках. — Точно не собираюсь беседовать с тобой, — скрещивает руки на груди. Действительно, потому что это бесполезно. — Слишком много церемоний, — продолжает он, игнорируя ее, — для простого убийства. Впрочем, спасибо, что избавила меня от любезностей. Аль-Хайтама забавит эта ее «ненависть», которая сочится из глаз, капает с уголков губ и выходит вместе с воздухом, его забавит то, насколько она по-искреннему ненастоящая. Забавно, но любопытно до невозможности, что, в конце концов, с нею не так. — Лучше было бы прирезать тебя в переулке? Аль-Хайтам хмыкает. — Нет, — на его губы вползает некое подобие улыбки, — вовсе нет, разумеется. Лучше было притащить меня в свою спальню, не так ли? Она замирает, и громкий выдох срывается с губ. В три прыжка оказывается возле него, обрушивается на корточки и смотрит на него с так, что, если бы взглядом можно было убивать, то аль-Хайтам умер бы медленно и мучительно. — Не смей так разговаривать со мной, — шипит, с силой сжимая его челюсть ледяными пальцами. И она склоняется над ним, прижимаясь грудью к согнутым его коленям, приближается к его лицу так близко, что пряди волос касаются его щеки. В ушах звенят колокола набатом гнева, и рука подрагивает. И о, Семеро, гнев этот настолько гиперболизирован, гнев этот — воплощение самого гротеска, такой, что она не видит и не чувствует, не понимает, что за начинка в нем скрыта, что будет, если заглянуть под оболочку, если разворотить змеиное гнездо. Аль-Хайтам, впрочем, все еще не выглядит обеспокоенным. — Приношу свои извинения, — пожимает плечами, — если оскорбил. Однако я лишь констатировал факт. Свободной рукой она достает нож из-за пояса, и металл поет звонкую песнь. Лезвие блестит серебром на солнечном свету, прежде чем оказаться прижатым к его глотке. Еще не больно, но выдохнуть уже достаточно боязно, потому что он кадыком чувствует бритвенную остроту на своей коже. — Еще хоть слово…еще хоть одно слово… Аль-Хайтам снова хмыкает, смакуя ехидство на кончике языка. Он бы склонил снисходительно голову набок, да только ее рука мешает. — Ты ведь все равно собиралась меня убить. Какой смысл в такого рода угрозах? Мне казалось, ты хочешь быстрее покончить с этим. И это больше, чем одно слово, намного больше, но она медлит, стискивая зубы и до боли сжимая рукоять. И правда, она собиралась его убить. Только вот не может почему-то, шутка ли. Не может, хотя надо всего лишь провести резко — как кусок мяса отрезать, честное слово. А она не может. И это странно, непонятно совершенно: вот она, мышь в лапах кошки, и остается только вонзить клыки, чтобы почувствовать теплую кровь, только вот она не уверена, что клыки эти достаточно остры, и что жажда крови действительно так сильна, как ей казалось. И он чувствует. Ее хватка слабеет. Аль-Хайтам смотрит выжидающе, и выражение лица его классически непроницаемо, почти пусто. Как будто не жизнь его на кону, а какая-то мелочь. Отступать уже нельзя, но и воплотить угрозу в жизнь она не может. Глупо, жалко и стыдно. Пауза затягивается, нож у глотки больше не кажется орудием самой смерти, а она больше не выглядит палачом. Да и рев ненависти в ее душе замолкает вдруг, оставляя только нелепые отголоски эха, покидает ее предательски в самый неподходящий момент. Пауза затягивается, момент позорно упущен. Аль-Хайтам вздыхает с привкусом разочарования, когда она убирает нож и встает, лезвие, впрочем, все еще направляя в его грудь. — Что ж, — говорит, пожимая плечами, — если бы я знал, что все кончится так, то не стал бы тратить время. Она вопросительно выгибает бровь, но распахивает глаза и отходит на несколько шагов сразу же, когда он освобождает запястья. — На будущее, — Аль-Хайтам показывает ей развязанную холщовую веревку, — научись вязать узлы. Будь на моем месте кто-то другой, — кто-то, кто хотел бы сопротивляться, — ты была бы уже мертва. — Да ты… Она захлебывается воздухом, чувствуя, что пьедестал торжественного преимущества рушится неумолимо, а он теперь возвышается над ней, наглый и спокойный, с этими веревками в руках. — Кроме того, придумай другой способ оглушения, — он развязывает путы, сковывающие ноги, — удар был слабый, и, будь на моем месте кто-то другой, ты была бы, снова, мертва. Осуждать нападение со спины, впрочем, не стану. Он встает, переминаясь с ноги на ногу и чуть морщась — все тело затекло. Она смотрит со смесью возмущения, растерянности и страха, не двигаясь с места. Смотрит снизу вверх, как добыча на голодного хищника, и не знает, как вести себя в подобной ситуации. — В следующий раз, — он подходит к ней чуть ближе, но в голосе угрозы не чувствуется совершенно, — я бы порекомендовал действовать по-другому. Она не успевает ничего понять. Аль-Хайтам вспышкою молнии оказывается прямо перед ней, одной рукой обхватывая ее поперек тела, прямо под грудью, и, лодыжкой подсекая ее опору, швыряет на пол. Все переворачивается в глазах, а она не успевает и вскрикнуть, ударяясь спиной о дерево. Слишком…быстро. Где же ты просчиталась, несчастная? Он садится на ее бедра, придавливая к полу, и накрывает ладонью ее горло. Совсем не сильно, но этого достаточно, чтобы вместе с давлением его тела ощутить размазывающую по стенам тяжесть собственного позора. Аль-Хайтам чувствует биение ее пульса под своей рукой, пока она судорожно хватается за его плащ. — Например, вот так. Впрочем, можешь не пробовать этот трюк на мне. Как гласит та поговорка? Кажется, «яйца курицу не учат»? Но, по крайней мере, ты можешь учиться на своих ошибках. Было бы глупо умереть из-за бездарно завязанной веревки, не так ли? Она не пытается сопротивляться, но впивается пальцами в ткань до побелевших костяшек, как будто это могло бы чем-то помочь. Голова кружится не то от удара, не то от стремительности событий, но это уже не имеет никакого значения, потому что теперь она полностью в его власти. — Итак, — он чуть наклоняется, чтобы лучше видеть ее лицо, — меня давно мучал один вопрос. Твой ответ кажется мне достойной оплатой моего потраченного времени. Она поджимает губы и морщит нос, отворачивая голову, но Аль-Хайтам по-мягкому жестко поворачивает ее назад. Держа за челюсть. Точно так же, как и она несколько минут назад. — Ты подкараулила меня, довольно бездарно попыталась оглушить, связала и притащила в свой дом. После ты собиралась убить меня, но в последний момент не смогла. Условия задачи тебе ясны? Она неохотно кивает. Аль-Хайтам едва заметно щурится. — Отлично. Вопрос заключается в следующем: для чего? Или почему, если угодно. Молчание. Она смотрит на него с непониманием, прочищая неловко горло. Ее не то, чтобы смущает происходящее, но Аль-Хайтам, сидящий на ней, Аль-Хайтам, находящийся в такой с ней близости, в планы точно не входил и это…скорее, сбивает с ног, как бы иронично ни звучало. Почему? Ну, потому что хотела, очевидно. Почему ему вообще нужно объяснять вещи столь тривиальные? — Я тебя не перевариваю, — почти выплевывает, скалясь на него. Аль-Хайтам только качает головой. — Важное условие: ответ должен быть правдивым. Мне казалось, это ясно. Она снова начинает раздражаться. Бессильная злоба растекается по телу, бессмысленная и исступленная, но злоба эта не направлена больше на него — скорее, на себя саму, на ситуацию. И именно это злит больше всего. — Я, по-твоему, шутки шучу? — Нет, — он чуть ослабляет хватку на ее горле, — но если считаешь, что я не различаю ложь, то, значит, ты следила за мной намного хуже, чем себе представляешь. И он говорит это так просто, с такой легкостью, будто бы это нечто очевидное, как два плюс два, как то, что летом жарко, а зимой холодно. И это восхищает и раздражает одновременно. — И что ты хочешь от меня услышать? — цедит сквозь зубы, притягивая его за плащ еще ближе. — Что я без ума от тебя? Что я тебе поклоняюсь? Что я тебя хочу? Аппетиты умерь, выскочка. Вот оно. Алмаз в непроглядной грязи, кусочек золота в бурном потоке. Аль-Хайтам чувствует молчаливое торжество, грандиозный триумф. — Людям свойственно говорить правду, находясь под действием эмоций, — финальный удар и… Взрыв. Она в ярости. — А про себя ты не забыл, подонок? — она в такой ярости, в такой всепоглощающей ярости, что точно убила бы его, не будь в таком положении. — У тебя же слишком мало времени, а? В моей голове решил покопаться вместо своей архиважной работы? Звонкая пощечина, но руки ее все еще держатся за его плащ. Аль-Хайтам обрушивается с небес триумфа прямиком в Бездну с оглушительным свистом, и в груди свербит от этого падения. Он еще никогда не терял контроль над собою, никогда не позволял лишним эмоциям просочиться на лицо, но сейчас чувствует, как брови ползут вверх, а глаза распахиваются шире. Глаза — отражение души, и сейчас, впервые за долгое время, — может, за долгие годы, — в его глазах действительно отражается его душа. Ничего хуже он еще и в жизни не чувствовал. Внутри шевелится что-то неприятное с привкусом…страха? Словно раскаленные иглы впиваются в мясо. Финальный удар и…взрыв. Он в растерянности. Что он делает? Для чего он это делает? Чего он пытался добиться? Зачем тратил свое время? Он будто только сейчас открывает глаза. Поддался ей, позволил связать и оттащить, куда душе заблагорассудится, устроил все это, а почему? Он не хочет отвечать на этот вопрос: все, что он скажет себе, будет наглой ложью, потому что правда, увы, еще хуже. Молчание затягивается, и Аль-Хайтам теряет преимущество в игре на выживание, но в системе произошла необратимая ошибка, и теперь он потерян, сбит, выведен из строя, бесполезен абсолютно. И сердце, — нет, только попробуй, не смей, каналья предательская, — екает, ухая куда-то вниз, а он летит следом. Он такой идиот, такой безнадежный, такой легкомысленный идиот, о, Семеро… — Что, с больной головы на здоровую перекидываешь? — и ярость ее уходит по щелчку пальцев, когда она все понимает. И понимание это кажется ей слаще меда. Глаза — отражение души. И кто-то скажет, непременно скажет, что у аль-Хайтама нет души, потому что глаза его почти всегда по-спокойному пусты, но теперь, видя в них эту адскую смесь эмоций, она понимает, что победила. Ей даже не нужно подтверждение от него самого, потому что эмоции всегда говорят лучше слов. Он титаническим усилием воли вновь надевает непроницаемую маску, но уже слишком поздно, фатальная ошибка была допущена и замечена оппонентом. — Любопытное суждение, — пожимает плечами, прочищая неловко горло, — позволишь спросить, откуда подобные выводы? И это уже битва на равных. В игре нет победителя и проигравшего, потому что оба они в одной лодке, но это уже не имеет значения, потому что каждому хочется сохранить собственное достоинство и вытолкнуть противника из этой самой лодки, утопить, уничтожить. Или только ему так кажется? Она смеется с ноткой токсичной язвы, но впервые он не чувствует враждебности. — Не унижайся, ради Архонтов, это жалко выглядит. Стыдно признать, стыдно, но он в растерянности, словно ребенок. Аль-Хайтам впервые столкнулся с тем, что не поддается рациональности и логике, с тем, что нельзя просто взять, проанализировать и составить таблицу, диаграмму, отчет — да что угодно, ради Архонтов. Он такой безнадежный идиот, такой безнадежный… Он впервые оказался слишком беспечным, затевая игру, впервые не подумал о последствиях, полагаясь на собственную самоуверенность, и теперь поплатился за это. Ничто не проходит бесследно, да? За все ведь приходится платить рано или поздно? Да чтоб Бездна побрала того, кто это придумал. Аль-Хайтам такой нечастный идиот, о, Семеро. Он впервые не знает, чего хочет. Если он хочет ее, то почему не сдается, пытаясь откровенно жалко парировать? А если не хочет, то зачем продолжает? Что вообще кроется в словах «хочет ее»? Это значит хотеть физически? Или это что-то более глубокое на эмоциональном уровне? О каком бы развитии событий он ни подумал, перед глазами возникает табличка с надписью «ошибка», как бы ни хотел продумать дальнейшие действия, все упирается в нелепый клубок мыслей и чувств, и он попросту не знает, что делать. У него забрали стратегию, забрали эмоциональное превосходство. Его лишили глаз. И это унижает, вдавливает кости вовнутрь. Аль-Хайтам убирает руку с ее горла, чувствуя легкую дрожь. Перегрузка. Слишком сложно. Он такой дурак, такой безнадежный дурак… А ей искренне становится его жаль. — Ты всегда такой, или это мне так не повезло? — она почти мягко улыбается. — Устроил светопредставление, а все для чего? Она вздыхает, садясь и оказываясь нос к носу с ним. Все так же держится за его плащ, но теперь уже…по-другому. Она победила, хоть Аль-Хайтам и не захочет этого признавать. Она больше не злится, она больше не в ярости. Она…все понимает, и с пониманием этим уходит и гнев. Аль-Хайтам просто…другой. В плохом смысле или в хорошем — Бездна знает, да и плевать, в общем-то. Просто другой, и тут уж ничего не попишешь. — Мы же уже все выяснили, нет? По-моему, в этой игре ни проигравших, ни победителей. Ты услышал то, что хотел, а я — увидела. И все, по сути, одно и то же. Так что остановись уже, а? Он не говорит ни слова, глядя ей в глаза, но спесь его уже сбита, и она трактует это, как согласие. Она почти успокаивающе накрывает ладонью его щеку, а он в последний момент удерживает себя от того, чтобы отстраниться. — И да, — говорит, наступая себе на горло, с трудом, — мне стоит извиниться за все это. Но и тебе, — добавляет сразу же, — тоже. У тебя, конечно, слишком мало времени на любезности, но уж будь так добр. Она выжидает паузу, прежде чем сократить расстояние между ними, и касается его губ так мягко и осторожно, что и не скажешь вовсе, что она держала нож у его глотки совсем недавно. И сердце, — нет, не смей, только попробуй, каналья предательская, — екает, но он уже не пытается придушить в себе это странное чувство, потому что…какая уже разница? Аль-Хайтам такой дурак, такой несчастный дурак, что просто поклясться может: если сейчас же вспороть его грудь, то там будет букет пресловутых, идиотских, неуместных совершенно цветов. Какая глупость несусветная. Но он прикрывает глаза, с долею неловкости отвечая на поцелуй.