Заветные слова

Иногда Сайно кажется, что он где-то проебался. Очень сильно проебался. На часах двенадцать ночи, когда он выбирается из окна аль-Хайтама и крадется в сторону собственного дома. Что генерал махаматра забыл у секретаря Академии в столь поздний час? Вроде бы простой вопрос, на который вряд ли кто-нибудь из них вам ответит. Не потому что они сами не знают, а, скорее, потому что ни один из них не захочет делиться настолько личными подробностями своей жизни. Тем не менее, в голове у парней до самого утра будет крутиться каждая сцена, произошедшая в комнате аль-Хайтама. Сайно будет вспоминать о том, как его втрахивали в матрац кровати, одновременно обласкивая шею и соски, пока Хайтам не сможет забыть о сладких стонах обычно безразличного матры, его волосах, ореолом распластавшихся по постельному белью, и ярком румянце на смуглых щеках. Они оба будут уверять себя, что это всего лишь секс, однако бессознательное, усердно подавляемое всеми силами, будет вопить о неких чувствах. Само собой, обе стороны это проигнорируют, списав все на буйство гормонов в крови, особую атмосферу или еще что-то в таком духе. Но где-то в глубине души они будут знать, что давным-давно проиграли самим себе в этой битве.

***

Когда все началось? Вряд ли кто-то из них может с уверенностью назвать определенную дату. Они познакомились из-за работы в Академии, стали сближаться за счет плана против мудрецов, а впервые переспали после празднования в честь восстановления Сайно на должность Матры. Тогда аль-Хайтам случайно забрал оба ключа от своего дома, оставив Кавеха ночевать где-то в другом месте — тот все еще припоминает этот случай своему соседу, — а Сайно, каким-то чудом напившись, едва ли рассказал о месте своего жительства: он остается чересчур скрытным даже в подобном состоянии, — и поэтому, по просьбе путешественника, аль-Хайтам приютил извечно строгого Матру у себя. Никто из них не мог предугадать, что все обернется подобным образом. На самом деле, ему всегда было интересно понаблюдать за столь серьезным человеком в состоянии, когда внутренние рамки немного ослабевают, давая волю каким-то тщательно подавляемым порывам, и тот случай стал отличным поводом для этого. Но кто же знал, что их так потянет друг к другу? Возможно, эти чувства все это время скрывались где-то далеко внутри, проявляя себя через острые подколы и взаимное раздражение: не зря же говорят, что постоянные ссоры могут быть признаком неразрешенного сексуального напряжения. Однако факт остается фактом — на утро эти двое проснулись в одной постели. А потом еще. И еще. И еще. В какой-то момент Сайно стал ловить себя на мысли о том, что хотел бы поскорее покончить со своей работой, дабы заглянуть в Академию и просто увидеть аль-Хайтама за работой. Он моментально постарался отогнать от себя подобные мысли — глупости какие-то от стресса в голову лезут. Однако отчего-то от них на душе стало гораздо лучше, а работа пошла легче. Аль-Хайтам стал замечать за собой неладное, когда после очередного секса Сайно пожаловался на запах используемого им масла, и он, приняв его слова к сведению, решил заказать что-то другое прямиком из Ли Юэ за баснословные деньги. Аль-Хайтам осознал, что сделал, только когда настало время получать посылку. Он замер прямо посреди города и почувствовал, как сердце было готово выскочить из груди, когда понял, к чему все это ведет. «Твою ж мать, — его вздох пугает проходящую мимо студентку так сильно, что та переходит дорогу на противоположную от Хайтама сторону. — Только этого дерьма нам не хватало». Нет, аль-Хайтам не имеет ничего против любви и тому подобных чувств ровно до того момента, пока это не касается его самого. Честно говоря, парень совершенно не знает, как ему быть — он никогда прежде не влюблялся. А в том, что это ужасно навязчивое чувство в груди — влюбленность, он даже не сомневается. Поговорить с Сайно на этот счет — на самом деле, не такой уж и плохой вариант. Однако аль-Хайтам, как ни странно, решает послать нахуй логику и выбрать тактику молчания. И как же все-таки сильно любовь отравляет наш разум, не позволяя четко мыслить и принимать рациональные решения. Судя по всему, даже такой человек, как секретарь Академии, вполне склонен к подобному. Именно так они и приходят к некоему хрупкому равновесию в виде игнорирования собственных чувств. К сожалению, подобное не могло продолжаться вечность, и они оба прокалываются во время их следующего секса. Все начиналось вполне обыденно. Дом аль-Хайтама, жаркие поцелуи в прихожей, одежда, змеей остающаяся на полу от коридора до спальни, сдавленные стоны Сайно, шумное дыхание аль-Хайтама где-то над ухом у Матры. Их как обычно охватывает взаимная страсть на грани с безумием и, честно говоря, они оба давным-давно отдали ему не только свои тела, но и души. Внутри у аль-Хайтама будто бы натягивается струна: так хочется признаться любимому в момент наслаждения; признаться во всех секретах, скрытых чувствах; рассказать, как на духу, что он ощущает в эти минуты. И он едва не срывается, когда Сайно накрывает оргазм: в такие моменты держаться сложнее всего, ведь лицо Матры становится совершенно иным, избавляясь от вечно холодной маски и строгости. Господи, каким же красивым становится Сайно в такие мгновения — не то чтобы в другое время аль-Хайтам считает его уродливым. Именно такому — открытому и прекрасному, — хочется признаваться в любви, открывая свое сердце в ответ. Однако аль-Хайтам честно удерживается от поспешных слов и, сделав еще несколько толчков, изливается внутрь, едва не прослушав те самые слова: — Я тебя так люблю, ты бы знал, — шепчет Сайно практически неслышно, от чего аль-Хайтам, все еще находящийся внутри, едва ли не падает с кровати, утаскивая за собой парня. Слишком уж внезапно звучит это признание — аль-Хайтам определенно оказывается к нему не готов. Но оттого оно и приятнее. Единственное, о чем тот переживает — не послышались ли ему заветные слова в порыве страсти. — Что ты только что сказал? — аль-Хайтам все же решает уточнить. Он все еще не может поверить в сказанное Сайно: с его лица сейчас наверняка можно было бы писать картину маслом под названием «Секретарю Академии признаются в любви». То еще зрелище. — Что слышал, — бурчит Сайно в ответ, смущенно отводя взгляд. Он всегда так делает, когда пытается скрыть собственные чувства. Однако теперь аль-Хайтам знает Матру слишком хорошо и потому видит все его потуги закрыться, более не ведясь на них. — Если на этом все, то, будь добр, покинь мое тело, — пытается произносить холодно — получается же скорее жалобно. — Не покину, пока ты не повторишь свои слова, — аль-Хайтам бывает упертым — все это знают. Тем не менее, зачастую Сайно оказывается даже более упертым, чем его любовник. И это наверняка станет проблемой в их отношениях. Если те начнутся, конечно же. — Не повторю, — Сайно скрещивает руки на груди и хмурится. Его вид вновь становится строгим и неприступным, однако даже в такие моменты аль-Хайтам находит его очень даже привлекательным. — Тогда я сделаю это за тебя, — парень решает, что если у Сайно кишка тонка повторить сказанное, то он признается сам, и тогда у них точно будет причина обсудить статус их нынешних отношений. Об обещании, данном самому себе, о том, что он будет избегать любых чувств к Сайно, аль-Хайтам, конечно же, с легкостью позабыл. — Валяй, — кажется, ему даже становится интересно, справится ли с задачей Хайтам. Это становится неким спором, соревнованием, в котором невозможно проиграть или выиграть. Такова природа всех человеческих отношений. — Я тебя… — звук хлопнувшей входной двери прерывает его, а ворвавшийся внутрь комнаты человек и вовсе вгоняет в ступор. — Эй, аль-Хайтам, я забыл постирать свою рубашку. Можно взять… твою? — Кавех входит так внезапно, что никто из парней не успевает сориентироваться, так и оставаясь в прежним позах. Он переводит взгляд с одного парня на другого и, довольно быстро сориентировавшись, смущенно хихикает: — Ой, простите, я не знал, что у нас сегодня гости, — Кавех подмигивает краснеющему Сайно — тот же хочет провалиться сквозь землю от стыда. — Развлекайтесь, мальчики. Не буду больше вас тревожить, — он неловко улыбается и закрывает за собой двери, оставляя после себя странную атмосферу и натянутое молчание. Проходит порядком трех минут, прежде чем аль-Хайтам громко вздыхает и цедит сквозь зубы: — Да блять. — Нам определенно нужно сменить локацию для любовных утех, — деланно равнодушно произносит Сайно, мысленно умирая от смущения. Ему только что чуть не признался в любви человек, к которому у него самого есть чувства, а затем их за этим застукал Кавех. Какой кошмар. — А еще тебе нужно будет поговорить с ним. — Да-да, — вздыхает аль-Хайтам, все-таки выходя из Сайно. Пора готовиться ко сну.

***

— И почему это тебе можно водить мужиков в наш дом, а мне нельзя?! — в своем тоне спрашивает Кавех на следующий день, когда они остаются завтракать наедине друг с другом. Сайно тайно свалил еще до рассвета — аль-Хайтам же сделал вид, что его это совершенно не задело. — Это не наш дом, Кавех. Он мой, — спокойно откликается тот, давя в себе раздражение. Еще не хватало врезать этому надоедливому архитектору. Пользы от этого будет явно меньше, чем вреда. И прежде, чем Кавех успевает вставить хоть слово в ответ, аль-Хайтам продолжает говорить: — А еще, возможно, в скором времени тебе придется найти себе другое место жительства. — Да ты… Да я… Ты что, променяешь меня на этот кусок льда?! Я думал, мы друзья! Да после всего, что я для тебя сделал, ты меня еще и выставляешь! Ну и пожалуйста! — произнеся весь этот набор обвиняющих фраз, Кавех выдает особо оскорбленный вздох и, фыркнув, встает из-за стола. Аль-Хайтам знает, что такова природа характера его соседа, но все равно не удерживается от закатывания глаз. Поняв, что его не будут останавливать от ухода, Кавех вновь издает какой-то нечленораздельный звук и все-таки покидает дом (что-то Хайтаму подсказывает, что ненадолго). Аль-Хайтам же задумывается, как можно предложить съехаться великому генералу махаматре, при этом не получив в нос ногой.