Чжубайрайтобер

Каждый человек – это история. Это знание далось Бай Юй за бесценок в первые годы работы от одного из режиссеров. Но, как и все, что не приобретено потом и кровью, было заброшено на задворки памяти и за ненадобностью пылилось там несколько долгих лет. Дорога к нему заросла сорняками и однодневными идеями, и протаптывать ее обратно оказалось тем еще испытанием. По началу Бай Юй сравнивал людей с природными явлениями. Некоторые из них, как бедствия, появлялись внезапно, наводили шум, сеяли панику и беспорядки, и так же быстро исчезали, оставляя разбираться с последствиями. В тот период в его окружении было много таких – ярких и завораживающих, словно всполохи молнии, и столь же опасных, если нет громоотвода. Другие напоминали туман – таинственные и заполняющие собой все пространство до самого горизонта, путающие мысли и смазывающие очертания прежних идей, выставляющие даже самое привычное под новым углом. Но все они мелькали перед глазами, не задерживаясь дольше, чем на сезон, и оставляли от себя только смутные ощущения. Позже он начал ассоциировать людей с предметами искусства. Глубокими пейзажами, наполненными атмосферой осеннего леса, символическими абстракциями, вызывающими желание докопаться до истины, натюрмортами, застывшими в красивом облачении ткани. Некоторые были похожи на вальс, плавный и мелодичный, текущий в своем русле, другие – на элитарный, эксцентричный джаз, но большая часть – была лишь шумной какофонией, в которой невозможно даже вычленить мелодию. К простой мысли о том, что люди – по сути своей книги, прячущиеся за разными обложками, он вернулся довольно поздно и в долгой задумчивости смотрел на пройденный кругом путь. Люди – это истории. Маленькие и большие. Смешные и страшные. Трагичные и легкие. Очень редко чья-то жизнь вписывалась в рамки одного жанра. Здесь было все – сложное, глупое, красивое, ошеломляющее и бесполезное. Место нашлось бы даже сухому производственному отчету. Но самым главным открытием для Бай Юй стало не это. Каждая книга, каждая история и каждая жизнь – зависели от рассказчика. Друг рассказал бы ее как шумный кордебалет с выпивкой и приключениями, любимый человек как романтический очерк, пронизанный моментами близости, родители как сказку для шумного и непоседливого ребенка, весь сюжет которой сосредоточен на том, чтобы научить и защитить. Сам же человек едва ли смог бы дать своей жизни хоть какое-то определение. В его собственной — едва ли набрался бы десяток человек, для которых он мог найти сотню-другую слов, чтобы облачить их в полноценный рассказ. Но есть один, о котором Бай Юй мог бы написать целую книгу. И возможно, когда-нибудь он, и правда, это сделает.