Язык цветов

      Драко бы никогда не подумал, что кто-то может быть настолько очаровательным в приступе больной, поджигающей внутренности агрессии. Но вот она стоит перед ним, в её глазах разливается удовольствие от происходящего, а с губ готовы слетать новые оскорбления.       — Как тебе вообще хватает наглости осквернять коридоры этого замка своим присутствием, Малфой? — Грейнджер делает шаг в его сторону. Они и так стоят достаточно близко друг к другу, но с каждым разом её будто затягивает в эту трясину всё глубже и глубже.       На лице Драко непроницаемая маска — лучшая из его арсенала. Стена неприятно холодит спину, но он замечает это только сейчас, спустя десять минут после их очередной встречи. Он вспоминает, как всё началось. Как одним сентябрьским днём Драко внезапно стал её зрителем без единого шанса на антракт.       — В этих чёртовых стенах умирали мои друзья, пока ты сражался за тех, с чьих палочек срывались грёбаные проклятия! — выплёвывает она, и сама не верит в то, что говорит.       Это не было правдой.       Грейнджер это знает. Он это знает. Как и все столпившиеся ученики вокруг них, делающие вид, что не заинтересованы в сцене, представшей перед их носами. Она просто пытается оправдать себя за то, что сейчас происходит, и Драко никогда не винил её за эти попытки, как и не произнёс ни единого слова против.       Боковым зрением он замечает Пэнси, ранее стоявшую у противоположной стены, а сейчас уверенно делающую шаг в его направлении с крайне раздражённым выражением лица. Блейз рядом с ней не останавливает слизеринку, продолжая гневно испепелять макушку Грейнджер взглядом.       Очевидно, вся эта ситуация с опозданием разожгла в них чувство справедливости.       Драко почти незаметно качает головой в односложном «нет», останавливая их. Пэнси стопорится и сжимает пальцы в кулаки, на что он мысленно усмехается. Всучи ей спицы и заставь вязать уродливые шапки для эльфов, — этот театр потерпит ещё одну смену ролей. Ничего статичного здесь не было, и все это поняли ещё в начале учебного года.       Грейнджер продолжает повышать голос, смахивая непослушные кудри с лица. Её щёки раскраснелись, грудь часто вздымается, и Драко запоздало думает о том, что ей очень кстати пошёл бы зелёный. Впрочем, если бы не Рождественские праздники, маячащие на горизонте, ему на ум пришли бы простыни в его спальне того же оттенка, а не слизеринский шарф.

***

      Тео устало потягивается, оценивая развернувшуюся перед ним картину.       Грейнджер брызгает слюной. Ничего нового.       Драко, как обычно, играет в камень, что было бы полным бредом, будь сейчас за окном сентябрь, но так же обыденно, вернись они в своё настоящее. Если не знать, что перед тобой живой человек, можно было бы подумать, что он — застывшее магловское фото. Только слабое напряжение в плечах может говорить о том, что Драко вообще слушает её.       Он слегка поворачивает голову и поджимает губы.       Поттер справа от него выглядит так, будто его переехал Хогвартс-экспресс. Трижды. Что неудивительно, беря в расчёт то, что всего лишь полгода назад закончился тот кошмар, который каждый из них пережил.       Все они имели право на то, чтобы быть раздавленными войной, весом в двести тонн или десятки человеческих жизней. Вот только Грейнджер решила справляться с этим самым больным образом.       — С него хватит, Поттер, — Тео ещё раз окидывает Драко взглядом.       — Я знаю, — выдох справа.       — Угомони Грейнджер, — продолжает он, в то время как Золотая Девочка встаёт почти вплотную к его лучшему другу.       Взгляд Драко не отрывается от её лица, и это выглядит так, будто в такие моменты он запрещает себе даже моргать. Грейнджер запрокидывает голову, чтобы не потерять прямой зрительный контакт и презрительно изгибает губы. Драко же удивляет его, чуть приподнимая бровь на её очередную реплику. Тео не обратил внимание на её последнюю фразу, но, вероятно, это тот самый день, когда всё может выйти из-под контроля. Даже Малфой был не железным.       — Я серьёзно.       Поттер потирает переносицу, отчего его очки съезжают, пока он снова не поправляет их.       — Я не могу. Не после всего, через что она прошла.       Тео закатывает глаза. Блейз посылает ему вопросительный взгляд, на что он отрицательно качает головой.       Драко ещё в начале года запретил вмешиваться им всем. И если тогда он действительно считал, что заслужил, ссылаясь на многолетние оскорбления в адрес Грейнджер, то теперь появилось что-то ещё. Думать о том, что именно это было, приходится недолго. Тео знает его слишком хорошо, чтобы разглядеть за толстым слоем льда ту версию Драко, которая сейчас самым непристойным образом раздевает Грейнджер глазами. Он ухмыляется этой мысли и, взяв себе секунду на раздумья, незаметно взмахивает палочкой.       В памяти возникает образ профессора Флитвика, который сегодняшним утром горбатился над коробками с ёлочными украшениями в не слишком успешных попытках доставить их в Большой Зал. Из-под картона торчали серебристые соцветия омелы, которые вскоре должны были венками украшать вход в помещение.       Если бы вокруг не толпились люди, а концентрация Нотта не была бы целиком направлена на правильное выполнение заклинания, он бы хлопнул в ладоши от своей же гениальности.       Один взмах, шёпотом произнесённое заклинание, и из трещины в каменном потолке тянется изящная ветвь омелы. Тео слегка ведёт запястьем в сторону и кидает взгляд на толпу, убеждаясь в том, что этот манёвр остался незамеченным.       — Какого хрена ты делаешь? — шипит ему на ухо Поттер, руша иллюзию. Он в который раз закатывает глаза. Вот же недалёкий кретин.       Тео смотрит в сторону Драко, который не спускает немного жалостливого взгляда с Грейнджер, пока та даже не думает останавливаться, задирая свой подбородок так, будто она на приёме у Министра Магии.       — Да ты посмотри на неё, она же сейчас взорвётся к чертям, — отвечает он Поттеру. Тот неуверенно смотрит на омелу, почти что достигшую видимости всей толпы, и переводит взгляд на свою подругу, явно допуская такой исход.

***

      А Гермиона тем временем пылает. Искрится. Давит в себе все зарождающиеся мысли о том, что поступает неправильно, и снова наступает. Шейные позвонки ноют от напряжения, когда с уменьшением расстояния между ней и Малфоем ей приходится откидывать голову назад.       Этот рост, чёртовы руки, скрещённые на груди, и ни намёка на раздражение на остром лице заставляют её кровь стучать в венах с такой силой, что она начинает чувствовать отдачу в висках.       Знает ли Малфой, что может сломать её сейчас одним произнесённым словом?       Даже если знает, то не предпринимает никаких действий. Он просто позволяет ей выговариваться. Переворачивать правду и ненавидеть его самым извращённым образом. Грязнее не придумаешь.       Ещё один комментарий с её стороны, но его дыхание такое же ровное. Мимо.       Родители? Банально. Друзья? Вряд ли слизеринцев заденет правда в её исполнении. Девушки? Заманчиво, но нет.       Ещё одна реплика, и его глаза сверкают, выдавая что-то, что она не может разобрать. Ещё. Ещё-ещё-ещё.       Пока не…       — Интересно, что бы сказали родители Кевина Уитби, если бы узнали, что тот, кто пытал их сына, продолжает называть себя свободным человеком? — её голос срывается под конец, выдавая слишком многое.       Отчаяние. Вот что она чувствует.       Ей нужны его эмоции, как нужно солнце промозглому декабрьскому утру. Гермиона хочет почувствовать себя прежней, и, если для этого ей нужно наступить на горло морали, так она и сделает. Станцует на пепелище из своих принципов, испачкав ноги в саже. Ведь мораль — убежище для ума, а она уже давно безумна.       Грейнджер почти отступает. Подавленные мысли тянутся к той части её сознания, которая ещё не настолько сильно увязла в нужде. Но слова уже сказаны. Правда искажена, а Малфой выглядит так, будто хочет убить её.       Она думает об используемой им окклюменции, вместо того чтобы бежать. Что он, возможно, всё это время держал её за стеной, пока та не разбилась тысячей осколков к её ногам, рассыпаясь его выдержкой и терпением. Что она, возможно, совершила ошибку, изрезав ладони в чувстве вины, которое почему-то впервые подошло волной к её горлу.       И если раньше всё, что было инструментом Гермионы, являлось изжившей себя правдой или абсурдной ложью, выплюнутой уверенным голосом, то сейчас ей в руки попала мина, которую она с радостью прижала к груди, даже не подумав о том, чтобы перерезать провода.       Гермиона делает короткий шаг назад от него. Не такой, чтобы это заметили окружающие, но такой, чтобы заметил он.       Малфой впервые выдаёт что-то, что сходит за чистую эмоцию. Мускулы его лица напрягаются, и ей кажется, что он вот-вот покончит с ней. Словом, действием, взглядом. Ей кажется, что он может убить её только лишь своими глазами, просто прервав этот смертельный зрительный контакт.       Где-то на периферии сознания она видит торжествующие мысли, размахивающие флажками победного красного цвета и скандирующие «не этого ли ты добивалась?» А Гермиона уверенно произносит «нет», талдыча это слово снова и снова, хоть и мысленно.       «Не этого».       Она перешла в бесперебойную атаку только тогда, когда он перестал подавать признаки жизни при их встречах. Но это ли её оправдание? Нет и не будет. Гермиона нашла себе уже слишком много поводов, чтобы просить Малфоя ещё об одном. Да и её гордость не переживёт того, что этим чувством прополощут весь школьный коридор сказанным «я не хотела». Потому что хотела. Просто немного другого.       Шёпот толпы стихает, и если мысленно она пережила все стадии принятия ситуации, то в настоящем проходят секунды.       Малфой неотрывно смотрит на неё и внезапно тяжело сглатывает, словно что-то толкает все те слова, которые были готовы слететь с его губ, обратно за ледяные стены. Гермиону поражает, как появившееся привычное выражение лица возвращает её на горячую дорожку из злости, которая, впрочем, была совсем не про Малфоя.       Он был лишь способом. Её нереализованным выходом.       И вот он снова перед ней. На его лице пустота с оттенком скорого отмщения, чему она не придаёт значения. А Гермиона снова прокручивает ту эгоистичную фразу, заевшей пластинкой поселившуюся в её голове.       Он был жесток к ней в данный момент, не она к нему.       Возможно, будь его стены тоньше, ей бы стало противно от самой себя. Гермиона бы достучалась и смогла найти то, зачем приходила, не нанося такого урона обоим. Возможно, ей бы даже хотелось оставить его, если бы она не была так до глубины души ранена.       Шёпот возобновляется спустя две секунды, после такого же по длительности затишья. Теперь он громче и живее. Гермиона слишком поздно замечает то, что должна была увидеть раньше.       Уголок губ Малфоя сначала незаметно для окружающих приподнимается, пока он смотрит ей в глаза, находя там только потрясение. А потом, метнув короткий взгляд вверх, он растягивает губы в такой знакомой злорадной ухмылке. Гул набирает обороты, но Гермиона молчит, не сводя с него глаз.       — Смотрите! — слышатся выкрики.       — Мерлин, это…       Платиновые волосы красиво отсвечивают на заходящем солнце. В глазах насмешка, смешанная с осознанием собственной победы. Такая яркая в своей противоречивости эмоция, что её дыхание учащается, а сердце гулко стучит о рёбра. И почему-то она не испытывает ничего, кроме напряжения. Теперь оно и в её многострадальной шее, и где-то внутри. Совсем другого характера, нежели она привыкла чувствовать.       Гермиона наконец смотрит вверх, видя причину суматохи. Распускающуюся омелу над их головами. Тонкие сплетённые ветви, которые мгновенно кажутся удавкой на её шее.       Под омелой целуются.       Как бы не так.       Гермиона теряет запал. Он ускользает, словно песок между насильно разведёнными пальцами. И она снова смотрит на него, прощаясь до лучших времён. В ответ всё та же ухмылка. Многообещающий блеск в глазах. Ведь он снова будет ждать этой встречи.

***

      «Вероятно, магия замка даёт сбои…»       «Постарайтесь не обращать внимание на это недоразумение…»       «Мы ничего не можем сделать, мисс Грейнджер…»       Перо между её пальцами надрывно скрипит и только чудом не переламывается пополам, когда она вспоминает слова профессора Макгонагалл.       Гермиона находится не в лучшем состоянии последние два дня. Даже близко нет. Рука всё чаще тянется к зелью сна без сновидений, а голова накапливает слишком много всего, что обычно находило свой выход в гневе.       Малфой же выглядит равнодушным, но она всё чаще ловит его взгляды на себе. Однако это также означает, что теперь её глаза тоже нередко устремлены в его сторону.       Несколько раз Гермиона останавливалась рядом с ним, и он с готовностью встречал её взгляд, как обычно давая ей понять, что она полностью завладела его вниманием. Но стоило ей открыть рот, как в нос ударял слабый апельсиновый запах, и, подняв голову, она неизменно встречалась с вечнозелёными листьями и белоснежными цветками.       Под омелой целуются.       «Скорее его губы встретятся с каменной плитой, нежели я когда-нибудь захочу узнать, какой он на вкус».       А впрочем, какой?       Целовать давнего врага — как наступить на ржавый гвоздь. Потом только судороги в затмении собственного разума и мышечная ригидность от переизбытка адреналина в крови. Сардоническая улыбка с намёком на слёзы, но только как симптом прогрессирующей болезни, а не осознания совершённого поступка.       Долго и мучительно.       Пока тебя вдруг не убьёт паралич сердца, когда, наконец, дойдёт. И следом попробуй найти что-то ущербнее смерти от столбняка.       Малфой уже стал глобальным поражением её нервной системы. Её личным поражением, с которым она до сих пор не смирилась.       А она ведь не проигрывает, не так ли?       Гарри и Рон любят напоминать ей об этом, а Гермиона тем временем думает о том, что в ней развился мазохизм, раз она так полюбила публичные унижения. Ведь кто-кто, а Малфой точно понимал, кто из них до сих пор в этой яме собственных провалов и боли. Может, другие и не знают, но это всегда был акт унижения для двоих. Не для одного.       Она ещё как проигрывает. Делает это сейчас, просто снова смотря на него.       — Гермиона, ты не могла бы добавить в котёл сок дремоносных бобов, пока я мешаю? — спрашивает Невилл справа от неё, передавая гриффиндорке колбочку с выжимкой.       Она отводит глаза от Малфоя, занимающего место в соседнем ряду, и поворачивается к однокурснику. Виновато закусывает губу от осознания того, что половину занятия ничего не делала, утонув в собственных мыслях и эмоциях, хотя задание было парным.       — Да, конечно, — тараторит она, быстро перехватывая колбу из его рук. Гермиона чувствует, как лёгкий румянец окрашивает её щёки от кольнувшего под кожей стыда.       Невилл ещё несколько секунд смотрит на неё, прежде чем кивнуть и начать помешивать почти готовое зелье по часовой стрелке. Его навыки с шестого курса однозначно улучшились, и сейчас животворящий эликсир выглядит практически идеальным.       Её щёки всё ещё кажутся горячими, когда она добавляет в котёл четвёртую каплю сока. Гермиона предпочитает думать, что это происходит по причине начинающего зарождаться гнева. Такое часто случается, когда она находится в этой части замка. Подземелья никогда не были её любимым местом в Хогвартсе, но воспоминание о Фенрире Сивом, стоящим над безжизненным телом Лаванды Браун в нескольких десятках метров от её парты, окончательно вычеркнуло это место из списка тех, в которых она могла вынести больше, чем один спаренный урок.       А ещё Малфой. Самая неправильная и абсурдная причина для расширения её капилляров и притока крови к лицу.       Фантомные боли в шее не дают забыть, насколько он высокий. А зрение… Гермиона бы предпочла ослепнуть, просто чтобы никогда больше не замечать, насколько он был привлекательным. Не просто привлекательным в общих чертах, а именно таким, каким она и представляла себе человека, который бы подошёл ей, когда снимала стресс в собственной спальне, запустив руку под резинку пижамных штанов.       Это было поистине отвратительно — хотеть его. Кроме того, это даже не было правдой. Гермиона перестала различать её и теперь просто плыла по течению, свесив ноги с надувного матраса. Такого ярко-ярко малинового цвета, потому что ей, по правде говоря, было всё равно. Потому что желания поцеловать и убить его были эквивалентны, но видеть в этой конфронтации правду она не хотела.       Из мыслей её вытягивает громкий звон упавшей серебряной ложки, которой ранее Невилл мешал зелье.       Она отводит взгляд левее, но нос улавливает знакомый запах раньше, чем глаза находят цветы. Из её чернильницы прорастает ставшее ей спутником соцветие. Чернила окрасили лепестки в синеватый оттенок, сделав растение не таким привычным на вид.       Гермиона поджимает губы, но не чувствует привычной злости. Ведь омела здесь оправданно, а в её мыслях слишком много того, чему там точно не место.       Одновременно с бряцаньем серебра звучит и звонок, слыша который она подхватывает собственные вещи, не обращая внимания на переглядывания и смешки однокурсниц. Замерев на половине пути, она всё-таки оборачивается, решив, что следует быстро извиниться перед Невиллом, но её останавливает чья-то твёрдая грудь, в которую она врезается носом.       — Грейнджер, — ладони ложатся ей на плечи, отстраняя от себя. Гермиона моргает один раз, второй и ещё один, пока её мозг судорожно обрабатывает информацию, выискивая более правильную модель поведения, и, какой ужас, ничего не находит. — Осторожнее.       И Малфой проходит мимо неё. На его лице всё то же выражение — безучастное. Руки спускаются с её плеч, скользя к локтям, прежде чем он полностью разрывает этот контакт.       Она слышит, как загнанно стучит её сердце, создавая шум в ушах. Места, в которых он касался её, покалывает, и проходит всего секунда, прежде чем её разум проясняется.       Он впервые за этот год обратился к ней лично.       Это кажется невозможным, но до этого момента вся их коммуникация сводилась к её монологам. Его слова не были жестоки, не были пропитаны насмешкой. Они были… пустыми. Обычными, как ветхий лист пергамента.       А ещё его руки были на её плечах.       Она чувствует себя идиоткой, которой хватает только этого осознания.       Гермиона, кажется, не дышит. Не находит слов за их ненадобностью, просто провожая его взглядом. Теодор Нотт несколько раз хлопает его по плечу, оборачиваясь к ней, а Малфой на секунду замирает, с прищуром посмотрев на своего друга.

***

      Тео снова давит усмешку.       — Золотая Девочка заткнулась. Звучит как повод отметить, — он кладёт руку на плечо Драко, обернувшись к всё ещё стоящей столбом Грейнджер позади них.       Малфой кидает на него не особо тёплый взгляд.       — Звучит как повод задуматься, кто оказался под тобой прошлой ночью, раз ты весь день ходишь с такой довольной миной.       Они сворачивают за угол. Тео улыбается шире.       — Всё проще, Драко. Не поворачивайся к жизни задом, и она ответит тебе тем же!       Малфой скептически смотрит на него в ответ.       — Иди проспись, Нотт, — на его губах всё же растягивается ленивая усмешка, пока Драко разворачивается в сторону выхода на задний двор школы.       Тео прислоняется к стене, вытаскивая сигарету из железного портсигара.       — И зачем мы сделали это сейчас? — от внезапного вопроса, раздавшегося над ухом, сигарета выпадает из губ.       Тео поворачивает голову.       Поттер стоит рядом с ним, скрестив руки на груди. В его глазах всё ещё горит вопрос, а Нотт чувствует необходимость закатить глаза или утопиться в Чёрном Озере.       Он, к счастью, выбирает первое.       — Потому что, Поттер, они хотят друг друга, что непонятного? — выгнутая бровь, уже вторая сигарета, зажатая между зубами, и ошарашенный взгляд, направленный на него, неожиданно создают довольно гармоничную композицию.       — Я думал, мы делаем это, чтобы…       — Да-да, Грейнджер перестала устраивать свои мини-представления с распятием Малфоя на кресте мнимого позора, — Тео строит в воздухе кавычки. Он не может поверить, что Поттер задаёт этот вопрос только сейчас, а не тогда, когда вполне себе неплохо изобразил омелу в чернильнице Грейнджер, пока та выглядела так, будто Малфой имел её уже тогда, расположив на парте. Чертовски очевидно. — Но это не всё.       — Ты хочешь сказать, что Гермиона…       — Хочет некоего чистокровного и блондинистого придурка? Да, чёрт возьми, Поттер, — он поджигает сигарету палочкой.       — А Малфой…       — Хотел трахнуть её ещё в начале учебного года, когда всё только начиналось? Да и ещё раз да, Поттер.       От его интерпретаций Поттера клинит. Он открывает рот, чтобы что-то ответить, но прерывается, когда мимо них пролетает Грейнджер, попутно натягивая на себя тёплую мантию.       В дверях на улицу копошится профессор Спраут, и если подружке Поттера не влепили отработку, то та явно либо за дополнительным заданием, либо за какими-либо ингредиентами для зелий.       — Что ж, приятно было поболтать, Поттер, — он салютует ему вытянутой с сигаретой рукой.       — Мистер Нотт, сейчас же потушите сигару! — пищит Флитвик, очень вовремя вышагивая из-за поворота. Тео снова видит те же украшения, что когда-то лежали в коробках, вот только теперь сведенные в аккуратные венки. И всё равно, что ни делай — безвкусица ею и останется.       Он незаметно улыбается, с ноткой брезгливости смотря на венки.       — Конечно, профессор.

***

      — Профессор Спраут!       Женщина оборачивается, но не сбавляет темп. Снег хрустит под ногами, когда Гермиона старается поспеть за профессором травологии, при этом не поскользнувшись на тех местах, где земля покрылась слоем льда.       — Вы уже опустошили все мои запасы, мисс Грейнджер. Я не могу дать вам больше — мне просто нечего будет использовать на уроках у третьего курса! — отмахивается она.       Гермиона давит в себе разочарованный стон.       — Вы уверены?       Но Спраут уже скрылась в одной из своих теплиц.       — Чёрт, — бормочет она, запахивая мантию плотнее.       Для новой партии зелья сна без сновидений ей нужна лаванда. Гермиона бы и сама отправилась за ней в Косой Переулок, но аптекарские лавки всё ещё были закрыты и не работали. Многие из них разграбили Пожиратели Смерти, а остальные просто остались заброшены сбежавшими из страны владельцами.       Гермиона бредёт к крайней теплице, надеясь отыскать в запасах профессора хотя бы несколько засушенных лепестков. Конечно, эффект будет не таким сильным, но этого должно хватить на несколько дней.       В какой-то момент зелье стало одной из тех вещей, которые всё ещё держали её на плаву. Гермиона перестала просыпаться в холодном поту, а её сны заполонила пустота, заменив собой ужасные образы и лица, которые она больше никогда не увидит.       Она находит засушенную веточку лаванды спустя десять минут тщательных поисков. Цветок не пахнет апельсинами, а источает приятный успокаивающий аромат. В её сознании вспыхивает другое растение с совсем другими цветами. И почему именно омела? Мало того, что она источает этот отвратительно-приторный запах и несёт в себе такое глупое значение, так ещё и сопровождает её почти везде, где только можно.       Гермиона замечает, что её тянет на глупые размышления, только когда на глаза наворачиваются слёзы.       Лаванда как цветок. Лаванда как имя. Лаванда как одна из потерь.       Она была уверена — скажи ей кто-нибудь написать это слово на бумаге, Гермиона бы начала с большой прописной буквы. Потому что последнее, о чём она подумает, будет чёртово растение.       — Нет, Чарли, попробуй ещё раз, — слышится знакомый голос, когда она чуть ли не выбегает из застеклённого помещения. Гермиона тормозит, стараясь предотвратить падение от резкой остановки. Голоса раздаются из соседней теплицы. — Это заунывники, им нужно больше воды.       Она делает осторожный шаг в направлении заднего входа в находящуюся поблизости теплицу и останавливается, когда сквозь мутное стекло разглядывает Малфоя, стоящего на коленях возле горшка с понурившими головы заунывниками.       Цветы смотрятся настолько безжизненными, что на первый взгляд даже животворящее зелье кажется бесполезным. Рядом Гермиона замечает мальчика, по виду — с первого или второго курса. Он внимательно наблюдает за тем, как Малфой призывает лейку побольше той, что находится в его руках, и наполняет её водой с помощью магии.       Его рукава закатаны, мантия сброшена в углу, а взгляд сосредоточенно следит за действиями ребёнка, который бережно поливает только пересаженные цветы.       — Вот так? — спрашивает мальчик, доливая в горшок ещё воды.       — Да, ещё немного и хватит, — Малфой кивает.       Гермиона ловит себя на мысли, что слёзы в её глазах до сих пор стоят влажной стеной, которая вот-вот расколется.       Это был Чарли Уитби. Младший брат покойного Кевина Уитби — четверокурсника, подвергшегося пыткам Круциатусом в том году, когда пост директора Хогвартса занимал профессор Снейп. В тот момент проклятие сорвалось именно с палочки Малфоя. Она знала, так как была проинформирована о всех преступлениях, которые Визенгамот выдвинул слизеринцу ещё летом, когда об этом строчили в газетах. Его, конечно, оправдали по этому пункту. Пыточное заклинание действовало под давлением Кэрроу и даже не в полную силу.       В июле того же года Кевин погиб при финальной битве. И сейчас Малфой помогает пересаживать заунывники его брату, который самостоятельно не справился с промёрзшей от заморозков почвой.       В её горле встаёт ком размером с квоффл. Гермиона прислоняется к стеклу, перед этим убеждаясь, что не издаст ни звука и останется незамеченной. Колени начинают подкашиваться, а голова гудеть.       — Смотри! — Чарли вскидывает голову, указывая на цветы, которые внезапно начали принимать более привлекательную форму. Обычно заунывники собирали в зимнее полнолуние, и было неудивительно, что Спраут решила дать несколько саженцев ученикам именно сейчас.       — Ты молодец, Чарли. Я думаю, это тянет как минимум на «превосходно», — Малфой улыбается, глядя на радостного ребёнка, и ещё раз приминает землю вокруг растения.       Видеть чистокровного слизеринца в грязи было чем-то по-особенному неправильным. Его пальцы были перепачканы в земле, в то время как руки Чарли были облачены в защитные перчатки.       Гермиона уводит взгляд чуть правее, замечая ещё один горшок с выглядывающим из него бубонтюбером. Она поджимает губы.       Новая школьная программа не была в числе тех изменений, которым она радовалась в начале года. Изучение опасных растений на младших курсах никак не способствовало уменьшению численности людей в больничном крыле, и мадам Помфри была солидарна с ней по этому вопросу.       — Теперь вон тот? — спрашивает Чарли, указывая на соседний горшок с гноящимся растением.       Малфой переводит взгляд на растение, а затем снова на ребёнка. В холодную погоду бубонтюберы были особенно раздражительны. Гермионе было интересно, как он поступит, прежде чем она уйдёт в свою спальню и наглотается зелья, чтобы не чувствовать себя ещё более виноватой перед ним.       Он задумчиво сводит брови, когда принимает решение.       — Как думаешь, ты сможешь пересадить ещё несколько заунывников, пока я разбираюсь с этим? — Малфой кидает взгляд в сторону злосчастного горшка. Чарли хмурится из-за того, что ему не дали приблизиться к опасному растению, но всё же согласно кивает головой. — Отлично.       Гермиона отступает назад, возвращаясь на расчищенную от снега дорожку. Старается не моргать, чтобы не пролить на щёки слёзы. Она разжимает сжатый кулак и всё же жмурит глаза, когда видит поломанную веточку лаванды, лежащую на ладони.

***

      Её трясёт, когда она бредёт по коридору в сторону больничного крыла. На Гермионе лишь пижама и мантия, накинутая на плечи впопыхах.       Испорченные лепестки лаванды пришлось выбросить. Она не смогла приготовить порцию зелья на ночь и сорвалась на Невилла, когда тот спросил у неё, в порядке ли она.       На секунду получилось представить на его месте Малфоя. Но не то чтобы это помогло. Скорее, усугубило ситуацию, ведь она больше не ощущает той ненависти, которую внушила себе в начале года. Поэтому вместо того, чтобы почувствовать облегчение, Гермиону к ночи придавило неподъёмное чувство вины.       Она ещё никогда не решалась на такое, но это было единственным вариантом. Мысль о краже зелий из больничного крыла заставляет её внутренности неприятно сворачиваться, испытывая на себе ощущение низости поступка. Но Гермиона не может представить себе, как переживёт эту ночь, если её губ не коснётся порция сна без сновидений.       Большие двойные двери бесшумно открываются, и она скользит внутрь, закрывая их за собой с глухим щелчком. Проходит дальше, зная, что никого не найдёт. Сегодня у мадам Помфри смена в Мунго, которую она берёт, когда в госпитале не хватает свободных рук. Обычно она уходит после ужина и не возвращается до обеда следующего дня.       Гермиона подходит к полкам в дальней части помещения и перебирает склянки в поисках колбы с фиолетовой субстанцией. Она обходит стеллаж, наклоняется к нижнему ящику и замирает, когда, повернув голову, понимает, что в больничном крыле находится не одна.       Малфой занимает койку, скрытую одной из полок, поэтому заметила она его не сразу. И он, слава Мерлину, в отключке. Что-то внутри неё сжимается при виде его замотанных бинтами рук и книги, безмолвно покоящейся на груди. Должно быть, попытки чтения с повреждёнными пальцами не увенчались успехом.       Гермиона подходит ближе и садится на кресло рядом с ним, поджимая под себя ноги. Даже если эта чёртова омела снова появится — ей будет всё равно. Она не ощущает себя способной к бегству на этот раз. Гермиона просто… устала.       Её плечи опускаются, когда она узнаёт экстракт бадьяна на тумбе рядом с кроватью. Бинты на руках Малфоя явно пропитаны им и покрывают повреждённые участки кожи. Что произошло, она не знает.       До этого Гермиона могла представить его здесь только в том случае, если в порыве злости она бы сама вытащила палочку. Но сейчас он лежит перед ней, а её руки мелко подрагивают то ли от развившейся зависимости к зелью сна, то ли от испытываемых чувств, которые лавиной свалились на неё.       Она кладёт голову на кресло, исследуя Малфоя так, будто никогда не делала этого раньше.       Его аромат перебивает стоящий в воздухе больничного крыла запах горького бадьяна. От Малфоя всегда пахло чем-то древесным. Чем-то, что напоминало пергамент и пыльную ненависть. Ей нравилось. Его руки, когда-то изящные и сильные, теперь скованы белой марлей, неплотно оплетающей каждый из пальцев. Его острая линия челюсти и скулы. Широкие плечи. Рост. Всё то, что она не хотела замечать, но в итоге заметила.       Гермиона краснеет, переступая через желание спрятать лицо в ладонях.       — Грейнджер? — хриплый шёпот разрезает тишину, повисшую в помещении.       Она испуганно переводит глаза с забинтованных рук на Малфоя. Он дезориентирован, его глаза бегают по её фигуре, пока он пытается прийти в себя. Гермионе слишком знакомы эти симптомы.       — Не пытайся. Помфри влила в тебя зелье сна без сновидений, скорее всего, в слабой дозировке, — глухо произносит она.       Малфой быстро моргает и прочищает горло. Несколько платиновых прядей падают на его лоб, когда он приподнимается на одном локте, так и не спустив с неё настороженного взгляда.       — Послушай, Грейнджер, я не в лучшем состоянии, чтобы…       — Мне жаль, — прерывает она его, выдыхая из лёгких весь воздух. Его лицо вытягивается от её слов. Что-то в ней ломается, когда она понимает, что он подумал, что она пришла сюда для того, чтобы выговориться в очередной раз. Гермиона запускает пальцы в волосы, вспоминая маленького Чарли и заунывники. Вспоминая всё, что она в упор не хотела видеть. Эта фраза засела в ней уже давно и теперь вырывается так, будто ничего проще в жизни она не говорила. — Мне очень жаль, Малфой.       Он ещё какое-то время выглядит не способным на какие-либо слова или действия, но потом будто переступает через себя.       — Это мне жаль, Грейнджер. Ты никогда не давала мне произнести этого, но… я правда сожалею.       — Я знаю, — она еле слышно всхлипывает, а потом усмехается, быстро вытирая промокшие ресницы. — Всегда знала, на самом деле. Просто не хотела слышать.       Её грудь больно сжимается оттого, что он не считает её виноватой. Он больше не тот человек, которого Гермиона когда-то знала, но почему-то сюрреалистичность ситуации бьёт по ней с такой силой, что на несколько мгновений ей кажется, что она уснула напротив Малфоя и сейчас её бессознательное просто отыгрывается на сознательном.       — Зачем ты здесь, Грейнджер? — она вздрагивает от этого вопроса.       — Я пришла за зельем, — отвечает она и краснеет, отводя взгляд.       Малфой никак не комментирует это маленькое признание. Только ещё раз обводит её взглядом, подмечая залёгшие под глазами синяки и лёгкий тремор в руках. Его глаза останавливаются на её коротких пижамных шортах и скользят вверх — к майке на бретельках. С каждой проходящей секундой она чувствует, что становится всё меньше и меньше рядом с ним.       — Ты не протянешь на них долго.       — Что?       — Зелья. Ты должна бросить, — уточняет он без намёка на осуждение в тоне. Она удивляется тому, как мало времени ему потребовалось, чтобы понять.       Гермиона кивает, снова уставившись на бинты.       — Что с твоими руками?       Малфой переводит взгляд туда, где находятся её глаза, и она не может не заметить отсутствие ментальных стен, которые всегда будто возвышались над ней, отбрасывая тень на серые радужки. Сейчас он открыт, уязвим перед ней, но самое последнее, чего она желает, — разрушить это.       — Гной бубонтюбера.       Её рот приоткрывается с его ответом.       — Ты… ты работал без перчаток?       — Там была только одна пара, — он пробует сжать руки в кулаки, но те поддаются только со второго раза. Малфой останавливается и хмурится — зелье развязало ему язык.       Чарли был в перчатках.       «Как думаешь, ты сможешь пересадить ещё несколько заунывников, пока я разбираюсь с этим?» — сказанные этим утром слова в стенах теплицы и тёплый взгляд, направленный на ребёнка.       Пока Малфой пересаживал бубонтюбер голыми руками, Чарли был под защитой от шипов заунывника, которые могли случайно ранить его. Он оставил перчатки мальчику, чтобы тот не получил механических повреждений, пока сам пренебрёг всеми существующими мерами предосторожности. И смотря сейчас на бинты, Гермиона может сказать, что Драко ещё легко отделался.       Она чувствует лёгкое тепло, которое начинает расцветать в ней после его слов. Раньше оно металось от стены к стене, неуловимое в скорости смены своих полярностей. Но сейчас оно не обжигает гневом, не пронзает абсурдным желанием, а теплится в груди, как восходящее к лучам солнца примирение. Ей хочется примять землю и полить его воскресшим чувством нормальности, как сделал сегодня Малфой. И поэтому Гермиона почти забывает о зелье, а кошмары отступают, попрятавшись в тёмных углах тихого больничного крыла.       Она сжимает в пальцах ткань собственной мантии, когда снова смотрит на него.       — Я… не должна была говорить про Кевина, это было…       Малфой устало выдыхает.       — Ради всего святого, Грейнджер, прекрати извиняться.       И она снова замолкает, замечая, как бинты на руках Драко приобретают красноватый оттенок, когда он снова пробует сжать пальцы. Гермиона тихо встаёт и подходит к нему, одним взглядом спрашивая разрешения, стоит лишь ему поднять голову. Малфой не говорит ни слова против, как делает это обычно, давая ей полную свободу действий.       Она присаживается рядом с ним, аккуратно обхватывает его запястье и подносит его ладонь к себе.       Бинты почти сухие — ожоги впитали в себя весь бадьян, поэтому Гермиона тянется через Малфоя к тумбе, случайно оказываясь ближе, чем намеревалась, и берёт колбу с заживляющей настойкой. Он наблюдает за ней, пока она призывает к себе свежую марлю, стараясь не обращать внимания на пристальный взгляд.       — Знаешь, я всегда восхищался тобой, — внезапно говорит он, и она на секунду останавливается, сдерживая в себе порыв поднять голову. — Я думаю, это именно то, что я долгое время принимал за ненависть. Ты всегда была принципиальна и уверенна, в то время как я сомневался.       — Мои принципы больше ничего не значат, Малфой. Ты и сам должен понимать это после… всего, — она сбивается на полуслове, продолжая накладывать повязку на повреждённые участки.       — И всё же сейчас ты здесь, — уверенность в его голосе непоколебима.       Гермиона делает последний оборот и стягивает два конца бинта в узел, встречая его взгляд.       — Ты тоже здесь, — многозначительно отвечает она, намекая на причину его пребывания в больничном крыле.       Между ними остаётся слишком мало свободного пространства. Его ладонь всё ещё лежит на её коленях, в то время как глаза продолжают отслеживать её эмоции. Гермиона видит, как постепенно напряжённость в его взгляде отступает, уступая место тому, чему раньше она не могла найти названия.       — Грейнджер? — его глаза опускаются на её губы.       — Да? — шёпотом.       — Сейчас я поцелую тебя.       Её сердце пропускает удар, когда он на мгновение поднимает взгляд, будто у неё всё ещё есть выбор.       — Хорошо, — ответ тонет между их губ, и Малфой исполняет своё обещание.       Гермиона судорожно выдыхает с первым прикосновением. Если она скажет, что не думала об этом, — просто соврёт. И всё же это оказывается в сотни раз лучше того, что она могла себе представить.       Малфой нежен, но настойчив. Одна его рука ложится на её скулу, подстраивая под себя, а другая — та, что до этого момента лежала на её коленях, — ползёт вверх. Гермиону пробивает жар, и она подаётся вперёд, почти что пересаживаясь на его бёдра. Их губы снова сталкиваются, пока она не вздрагивает, внутренней стороной бедра касаясь твёрдого книжного угла.       Малфой разрывает поцелуй, продолжая удерживать её в одном положении. Его глаза блестят, когда он смотрит на неё, губы слегка покраснели, а дыхание сбито. Гермиона сглатывает и смотрит вниз на книгу, которая сползла с больничного покрывала и раскрылась, уколов её.       Она замирает.       На пожелтевших страницах лежит веточка омелы, являясь чем-то, что можно определить как книжную закладку. Она подсохла, но цвета остались такими же насыщенными, как и тогда, когда Гермиона увидела её впервые в его присутствии — в школьном коридоре.       Малфой притягивает её ближе к себе. Гермиона переводит взгляд на него и видит слабую ухмылку на его губах, которая будто отражает слова, повисшие в её голове, — «это должно было когда-нибудь случиться».       Она вполне себе серьёзно отвечает на это, скрывая за этим свою потерянность:       — Знаешь, омела смертельна, если её съесть. Всего несколько часов, и при должном количестве ты труп.       Он удивляет её, усилив хватку на её бедре и запустив руку ей в волосы, оттягивая корни так, чтобы её голова запрокинулась.       — Тогда начинай считать, Грейнджер.       И ей явно остаётся недолго.       В этот раз он целует её грубее. Так исступлённо и глубоко, что из её груди вырывается тихий стон, который он в итоге слизывает с её губ. Её рука смахивает книгу на пол, и она надеется, что Малфой не против, если она займёт её место на его коленях.       Она думает о том, что целовать его — всё равно что падать. Никакая болезнь не имеет таких симптомов, какие ощущает она, пропуская платиновые пряди сквозь пальцы. Потому что, когда ты болен, — у тебя всегда остаётся надежда на лучший исход. Даже если тебе говорят, что случай безнадёжен, в глубине души ты продолжаешь верить в то, что смерть обойдёт тебя стороной.       Но есть случаи, когда надежда бессмысленна. Когда патовая ситуация определяется человеком, при взгляде на которого хочется добровольно шагнуть за край. И двигай фигурки хоть во все возможные стороны — диспозиция на шахматной доске останется прежней. Поэтому она падала, принимая судьбу, и находила в этом своё исцеление.       Он отстраняется и переключается на её шею. Поднимается выше, носом очерчивая линию челюсти, и всасывает тонкую кожу, покрасневшую от прежних укусов. Гермиона жмурится, зная, что завтра ей придётся наложить не один слой гламурных чар. Её ресницы всё ещё мокрые — соль чувствуется грузом на них, но уже не таким неподъёмным, каким казался раньше.       Она шумно выдыхает, когда его руки снова спускаются к её бёдрам.       — Прости меня, — Гермиона целует его в губы. Вкрадчиво. С очевидностью в значении. — Прости меня, — с каждым поцелуем просит прощения, хотя знает, что он не примет её извинений. Потому что не винил, а следовало. — Прости.       — Грейнджер, — хрипит он, его пальцы на ней сжимаются плотнее, и она не может не ощутить твёрдость бинтов, которая в сочетании с его силой слишком… слишком распаляет.       — Перестань, прошу.       Она утыкается ему в шею, уже не отдавая себе отчёта в действиях.       — Я не могу, — шепчет она.       Руки снова начинают дрожать. Возможно, не так сильно, но достаточно, чтобы расстроить её. Поэтому она просто опускает их на его грудь, начиная расстёгивать пуговицы на больничной рубашке. Её кожа горит, его дыхание до сих пор сбито. Несложно догадаться, что им обоим сейчас необходимо.       Гермиона оставляет поцелуи на его шее, двигаясь ниже. Губами ощущает вибрации, когда слышит его рычащий стон, совмещённый с потоком тихих ругательств.       — Насколько ты мокрая, Грейнджер? — спрашивает Малфой, когда она пересаживается ближе к нему, внутренней стороной бедра ощущая его эрекцию.       Гермиона закусывает губу, проводя пальцами вниз по его торсу. Склоняется к его уху, шёпотом опаляя кожу.       — Настолько, насколько это возможно.       Малфой проводит ладонями вверх, чуть заходя за край её шорт.       — Хорошо, — его голос приобретает ещё больше низких нот. — А насколько ты готова?       Сначала она хмурится, так как не понимает сути вопроса, ведь она уже ответила на него ранее. И только потом приподнимает голову, догадываясь, что от неё требуется.       — Я… знаю, что это неправильно, но почему-то не чувствую так.       Его руки на ней всё ещё напряжены, будто бы он не уверен в её словах. Гермиона набирает в лёгкие воздух и пытается свести бёдра от слишком сильного жара внизу живота, но только сильнее прижимается к нему. Малфой роняет голову на её плечо с гортанным стоном от её действий.       — Ты хотя бы представляешь, как сильно я хочу тебя? — на выдохе произносит она, всё ещё находясь вблизи от его уха. Шея и щёки начинают пылать, но вложенные усилия обычно вознаграждаются, не так ли? А Гермиона сейчас приложила колоссальное упорство, чтобы произнести это.       От внезапной смены положения она вскрикивает. Голова откидывается на простыни, когда он нависает над ней, одаривая тяжёлым взглядом.       — Осторожнее, Грейнджер. Ты чертовски близка к тому, чтобы заставить меня забыть, что значит контроль, — цедит он, и теперь Гермиона точно знает, что действие зелья сошло на нет, а ледяные осколки возвращаются на свои законные места.       Она чувствует себя такой хрупкой под ним, что хочется провалиться сквозь несчастный матрас от эфемерного чувства страха, которое скребётся в дальних частях сознания. Или на крайний случай остаться в таком положении навсегда.       Её глаза спускаются с его глаз к шее, а оттуда дальше — к груди и прессу, которые виднеются под полами расстёгнутой ею рубашки. Она бесстыдно рассматривает его, чувствуя, как тонкая ткань майки начинает неприятно тереться о затвердевшие соски.       Гермиона бросает короткий взгляд на Малфоя, убеждаясь в том, что он так же внимательно наблюдает за ней, прежде чем стянуть с плеча первую бретельку.       Если он не собирается её раздевать — она сделает это сама.       — Опусти их, Малфой, — шепчет она. Теперь предмет одежды остаётся висеть на одном её плече, почти не прикрывая грудь.       Его глаза жадно впиваются в её тело, и, если бы Гермиона не знала наверняка, что Малфой до сих пор пытается применить окклюменцию, — она подумала бы, что он вполне способен разорвать её на части.       — Что? — в этот момент она перестаёт видеть ртутные радужки, обрамляющие расширенные зрачки. Теперь в его глазах бездонная пропасть. Мгла, имеющая название. Абсолютная похоть.       — Стены. Опусти их, — продолжает так, будто говорит с ребёнком. Почти нараспев, нежно и маняще. — Пожалуйста, — добавляет Гермиона, видя, что почти достигла желаемого.       — Блядь, — он прикрывает глаза и устало выдыхает, когда вторая бретелька падает с её плеча. — Мерлин, Грейнджер…       Она приподнимает его подбородок и тянется вверх, невесомо касаясь его губ своими.       — Пожалуйста, дотронься до меня, — просит она в миллиметрах от его губ. Ей настолько это необходимо, что она буквально готова умолять его.       Малфой всё ещё выглядит так, будто он в секундах от того, чтобы сорваться с цепи. Очень и очень хлипкой цепи. С каждой её просьбой его взгляд становится всё безумней, а её дыхание всё прерывистей. Гермиона ещё никогда не хотела кого-то настолько больным образом.       — Я не остановлюсь на этом, — предупреждает он. Малфой медленно склоняется к ней, дожидаясь команды, а она решает растянуть этот момент. Гермиона смакует его, ощущая полную и безраздельную власть в своих руках.       — Хорошо, — одними губами. Не слышный для других ответ и единственный, который проживёт в его памяти оставленную ему вечность.       Она выгибает спину, когда он резко склоняется к её груди, одной ладонью обхватывая полушарие. Его рот прижимается к ней, втягивая один из сосков, пока вторая рука, стоящая рядом с её головой, сжимает простынь с такой силой, что Гермиона слышит скрип ткани. Жёсткость бинтов поражает горячими импульсами, бьющими под её кожей в местах, где он касается её.       Малфой кажется заворожённым, обращаясь с её телом так, будто она была его воздухом. Единственным, что имело значение вне зависимости от обстоятельств. Его массивная фигура над ней каким-то образом повышает градус её тела, и вот её ноги уже обхватывают его бёдра, а грудь рвано вздымается под губами Малфоя.       — Просто… чёрт возьми, Малфой, — стонет она, когда он прикусывает её сосок и переходит к рёбрам.       Он внезапно останавливается, приближаясь к её уху, как делала она сама. Гермиона замечает мелькнувшую у её скулы опасную ухмылку, которую она наблюдала только один раз в своей жизни до этого момента, и её свидетелем также была омела.       — Чего ты хочешь, Грейнджер? — он всасывает её мочку, легко прикусывая. — Мой язык или мой член?       Гермиону пробирает от этого тона. Он словно предлагает ей выбрать орудие для собственного убийства.       Одна его рука ползёт вниз и резко прижимается к её промежности сквозь пижамные шорты. Она громко стонет, почти скулит, утыкается носом в его плечо и дышит, находя себя способной только на один ответ для него.       — Второе, — не то чтобы ей приходится долго думать, потому что его рука до сих пор не меняет своего местоположения, одним только давлением выталкивая из неё слова. Гермиона задыхается, повторяясь. — Второе…       Она чувствует, как рядом с её шеей колыхнулся воздух вместе с его смешком. Контроль утерян, стены опущены. Затяжной холод сменяется адским пеклом, и она не против.       — Тогда проси, Грейнджер. Обычно ведь тебя не заткнуть, не так ли? — Малфой заправляет прядь волос ей за ухо и усиливает давление пальцев между её ног. Боже.       — Пожалуйста. Прошу, Малфой, — Гермиона выгибается, грудью касаясь его. Она не была знакома с таким Малфоем и даже представить себе не могла, что когда-нибудь будет. — Умоляю.       Её руки сами по себе тянутся к шнуркам на его пижамных штанах, одним движением развязывая их, а потом пробираются под резинку. Малфой шипит, когда она впервые обхватывает его, и срывается на низкий стон с её первым движением. Гермиона на секунду задерживает дыхание. Его габариты поражают. На секунду она даже прикрывает глаза, давая себе время насладиться чувством колоссальной уязвимости перед ним. Гермиона собирает несколько капель выступившего предэякулята и проводит ладонью вдоль члена, сжимая пальцы сильнее у головки.       Она снова просит его, в то время как он громко дышит ей в шею, начиная медленно выводить круги там, где до сих пор покоилась его рука. Скорее всего, это было больше бессознательным действием, чем его осознанным решением, так как Малфой кажется полностью выбитым из колеи её руками. Но это не отменяет того, что низ её живота начинает пульсировать и подрагивать, а бёдра приподниматься, встречая его движения.       — Чёрт, остановись, — его ладонь ложится на её запястье. Рука, которая стоит возле её головы и всё ещё находится в зоне её видимости, дрожит.       — Тогда тебе тоже лучше остановиться, и, наконец, сделать это, — отвечает она, разжимая пальцы. Гермиона уже слишком близко, чтобы вытерпеть больше.       Не спуская с неё глаз, он разжимает пальцы и стягивает с неё шорты вместе с бельём. В его взгляде необъятное желание с намёком на предупреждение. Гермиона приподнимает бёдра, давая Малфою стащить с себя одежду, и обхватывает его ногами, как только та летит на пол. Никто из них не продержится сегодня долго.       — Ты накладывала заглушающее?       Гермиона закусывает щеку и качает головой, вспоминая весь свой вечерний маршрут до больничного крыла, который от начала до конца был омрачён жуткой ломкой. Даже если бы она захотела, вряд ли у неё получилось бы наложить заклинание.       Малфой несколько мгновений раздумывает, прежде чем его губы привычным образом растягиваются.       — Как думаешь, ты сможешь побыть сегодня тихой, Грейнджер? — по блеску в серых глазах она может сказать, что ему более чем нравится озвученная идея.       Малфой не оглядывается в поисках собственной палочки, не использует невербальную магию, он спрашивает её, может ли она сделать это для него.       Гермиона кивает, смотря на него снизу вверх. Будто уже исполняет его просьбу, безмолвно отвечая.       — Отлично, — одобрительно произносит он, и в следующий момент на её губы ложится ладонь. Малфой какое-то время смотрит на неё, убеждаясь, что возражений не поступит, и, тяжело выдохнув, несколько раз проводит по члену рукой.       Гермиона ощущает приставленную ко входу головку и неосознанно пробует приоткрыть рот, но её попытки ничего не дают. Её вид делает с ним нечто такое, отчего Малфой оказывается на грани, хотя она не думала, что возможно быть ещё более возбуждённым, чем он был несколько минут назад.       Он постепенно входит в неё, чтобы резкостью движений не причинить боль, а Гермиона стонет в его ладонь, чувствуя каждый дюйм. Бадьян, которым пропитаны бинты, щекочет нос, ткань плотно прижимается к губам. Её глаза закатываются, когда он оказывается почти полностью погружённым в неё, поэтому ей остаётся лишь слышать его.       Малфой роняет стон, и это именно тот звук, от которого её мышцы сокращаются вокруг него.       — Ты хоть понимаешь, насколько совершенна? — хрипит он, почти измученно ухмыляясь. — Особенно когда молчишь.       С её стороны только заглушённый его рукой звук — так, как он просил. Она рада отдать ему своё молчание, если он продолжит то, что начал. Гермиона выгибается, подаваясь бёдрами к нему, призывая его двигаться быстрее.       «Пожалуйста» — пытается донести она, одновременно с этим поражаясь тому, что он любил и её мольбы, и её тишину, — контроль над ней, который раньше никогда не был ему позволен.       Он толкается в неё под настолько превосходным углом, что у Гермионы темнеет в глазах. Если бы она не была так возбуждена — Гермиона не сомневалась — ей было бы больно. Но накал настолько велик, а внутренняя сторона её бёдер настолько влажная, что, прикрыв глаза, она видит только посыпавшиеся из них искры.       Малфой произносит что-то неразборчивое, когда она снова смотрит на него, пережив это короткое помутнение. Гермиона бы хотела навсегда запомнить его таким, каким видела сейчас. Эгоистичное желание увековечить момент собственного влияния на него. И, видимо, что-то выдаёт её эмоции, потому что его губы приоткрываются, а второй толчок оказывается резче первого.       Малфой начинает равномерно двигаться в ней, чуть приподнимая её ногу, чтобы задать нужное направление. Брови Гермионы сведены от граничащего с безумием удовольствия, а неразборчивые звуки заглушены его рукой. Ей кажется, что если сейчас она не кончит — то закончит в отделении для душевнобольных.       — Насколько тебе нравится, Грейнджер? Как жаль, что ты не выбрала язык — мы могли бы растянуть этот эпизод на всю оставшуюся ночь, — шепчет он, склоняясь над ней.       Её глаза расширяются, когда она представляет его между своих ног. Он бы вылизывал её долгими часами, пока Гермиона бы не стала метаться по кровати, а утренние лучи не прогрели бы декабрьский воздух за окном. Сколько бы раз она смогла кончить? Позволил бы он вообще ей это или подводил бы к краю снова и снова, прежде чем она бы смогла шагнуть за него?       Подстёгиваемые его толчками мысли набирают обороты и находят отражение на её лице.       Малфой с благоговением ловит эти эмоции, безраздумно выдыхая:       — Может, мы оставим эту идею на следующий раз.       Её щёки становятся ещё более красными, нежели были раньше. Гермиона рада, что сейчас у неё нет возможности говорить, потому что идея о том, чтобы провести с ним ещё одну ночь, заставляет её содрогнуться от подступающей разрядки.       Его движения становятся сбивчивыми. Малфой свободной рукой обхватывает её запястье и тянет вниз. От прикосновения собственных пальцев к клитору она вздрагивает, втягивая носом воздух, нагретый бадьяном и жаром их тел. Его забота о ней даже в такой момент окончательно дурманит ей голову, ведь вряд ли она бы испытала приятные ощущения от жёсткого материала бинтов на нежной и чувствительной коже. И он подумал об этом.       — Блядь, Грейнджер, — судорожно глотает воздух Малфой, когда она начинает сжиматься вокруг него, вторя своим пальцам под его рукой.       Гермиона сходит с ума. Поднимается и снова падает, тянется к нему и останавливается, застывая в поглощающем её оргазме. Их губы разделяет только его ладонь, когда он замирает, кончая в неё. Из её горла вырывается ещё один нечленораздельный звук, и он даёт ему мгновение на то, чтобы вырваться, следом ловя его своими губами.       Малфой на вкус как что-то особенное. Как первая в жизни сладость, как первая потеря себя. Она целует его, всё ещё жадно втягивая воздух носом, пока он выскальзывает из неё, невербально накладывая очищающее.       Драко отрывается от неё с последним ленивым поцелуем. Он обводит её взглядом с лёгким смешком.       — Что? — спрашивает она, прищуриваясь.       — У тебя очень оттраханный вид, Грейнджер, — констатирует он, пожимая плечами.       Её шея и щёки вспыхивают.       Гермиона смотрит на него в ответ, и не то чтобы он тоже не выглядел подобным образом. Кто же знал, что спать с Драко Малфоем намного приятнее, нежели срывать горло в попытках вывести его на эмоции.       Она закусывает губу, думая, как сегодня он помог пережить ей ночь, вероятно, даже не подозревая о том, сколько сделал для неё. Поэтому, вместо ответа на его выпад, она приподнимается и снова целует его, как она надеется, с благодарностью.

***

      — Салазар, Поттер, скажи, что они закончили, — Тео откидывает голову на диван оскорбительно-красного оттенка. Гриффиндорская гостиная точно не будет его любимым местом для проведения вечеров.       — Я думаю, она останется там на ночь, Нотт, — уже без особого отвращения отвечает он. — Ну или они убили друг друга, потому что надписи не двигаются.       — Я всё ещё не могу поверить, что у вас троих практически всё время была эта карта, — Тео смотрит на пергамент в руках Поттера, откуда можно было отследить все перемещения внутри замка и его территории.       Драко должен будет ему за то, что он потратил несколько часов своей жизни, просто следя за тем, чтобы Забини или ещё какие-нибудь придурки не заглянули в больничное крыло в поисках конфискованной у них травы, зная, что Помфри нет в замке.       — Оставьте уже их в покое, — закатывает глаза младшая Уизли слева от него. — Они взрослые люди, в конце концов.       Тео ухмыляется.       — И поэтому ты просидела здесь с нами всё это время, да?       Она хмурится, но не отвечает. Нотт незаметно взмахивает палочкой.       — Уизли?       Девушка поворачивается к нему, приподнимая бровь.       — Как насчёт рождественского поцелуя? — он кивает вверх, где над их головами распускается знакомая омела.       — Придурок, — она вскакивает с дивана, напоследок бросая на него недобрый взгляд.       Тео смеётся, крутя в руках палочку. Это начинает становиться забавным.       — Нотт, — окликает его Поттер с противоположного дивана. — Только попробуй провернуть такое ещё раз.       Он улыбается, хлопая Поттера по плечу в дружеском жесте.       — Спокойно, Поттер. Ты же не хочешь испортить всем праздник.       Гарри опускает недоверчивый взгляд на карту перед собой.       — Даже если бы захотел…