Двадцать первый октябрь

И поздний вечер покрывает городские, давным давно опустевшие улицы. Дорожная пыль лишь прозрачным облаком поднимается на обочинах, от любого движения игривого ветра. А вместе с пылью, поднимается и уровень апатичного настроения. Тусклые фонари угасают в глазах, становясь призраками в плену того же ветра. А открытое окно закрывается у него перед носом. - Простынешь. - Раздаётся голос нынешнего водителя, что и помешал его наслаждению прохладой и хотя бы минимальным чувством свободы. Хотя, разве свобода может быть открытым окном в душной машине? Вполне. Тяжёлый вздох разносится по салону такого же тусклого, уже не освещаемого внутри, автомобиля. Все чёрное, все печальное. Небо синее. Темно-синее, подобно утекающей бездне вечности. Дорога серая, дома тоже. Фонари белые, но не такие, что бы порадовать душу светом. Тяжёлый вздох перетекает в тихо играющую музыку. Вроде инди. Он не вслушивается, не интересно, не важно, не охото. Поддаваясь нарастающему чувству отвлечения от своих мыслей, из-за несчастно тихо играющей музыки, резким движением обрывает звук. Парень рядом не шелохнулся. Теперь они сидят в машине. Тёмной, наполненной напряжением и тяжёлой для дыхания атмосферой, без звука, только дорожный скрежет, шелест и трение резины о покрытие. Брюнет изнемогает. Неудобно, не так, не в ту сторону, не тот звук, не то положение, не те мысли. Сидит ровно, решая больше не мешкаться, осозновая, что надоедает своему соседу. Или нет? Самовнушение - плохо. Поэтому продолжил мешкаться. Рыжий молчит. Рука на руле, другая на двери. Неужели совсем не хочется крикнуть, что бы брюнет наконец приклеил свою задницу к месту? Обычно он так и делает. От этого еще не привычнее. - Может ко мне? - Все-таки вновь разрывает тишину, состоящую уже из прерывистого дыхания и мешканья парня рядом. - Не хочу. - монотонно, полу-шепотом проговаривает в ответ и держит долгое молчание. - Давай ко мне. В чужом доме приходит чувство навязчивости, отстранения и не доверия к объекту единого внимания. В своем доме прививаются несчастные проценты комфорта. Ощущается одиночество, потребность в эмоциях и ощущение апатии становится существеннее. Но чужое тело рядом ведь не даст чему-то подобному возникнуть. И он заворачивает. На другую дорогу. Еще более унылую и печальную. - Как учеба? - Монотонный голос совсем не дает знать о заинтересованности, но он ведь не такой. Он добрый, он яркий, он заботливый. Лишь временами ему приходится становиться серьёзнее, да бы не создавать для своего друга неловкую атмосферу, от раслабленности к его проблемам. А ему даже не уместно как-то. Но его лицо равнодушно. Его холод в глазах не изменен и блещущая синева тепла, не дает положительных намёков. Не даром синий - холодный оттенок. - Никак. - Рыжий отвлекается. Взгляд в синева глаз вынуждает его расстроиться. Этот холод вызывает мурашки, но внутри видно страх, волнение. Бушующий океан чувств. - У вас же сессия недавно началась? Какой по счету экзамен был? - Это было неизбежно. Голубоглазый проницатель конечно же поймёт, от чего такой настрой у парня с целым океаном холода в глазах. И он не мешкается. Молчит, жмет губы и пялится на дверцу бардачка. Надеясь, что он откроется и в его лицо отскочит что-то острое. Но надежды бесполезны и такого исхода, если честно, не очень хочется. Уже поздно-поздно. Что было ясно по темным улицам. Много уважаемый Аякс вновь забирает своего друга-студента с учёбы, если вы еще не поняли. Не редко скапливается такая атмосфера тяжёлым хрусталем, что даже разбить сил не хватает. - Третий. - Коротко, равнодушно. Как и до этого. Лишних слов не требуется, не хочется. От того обладатель светлых глаз ощущает себя в колодце ледянящей воды. Густой, склизкой. Тогда, это не вода. Нечто.. противное. Лицо младшего уже не отображало изначального волнения. - И зачем ты только в эту фуфлологию подался? - Решает отшутиться водитель, уже зная, что сказал не то. Парень еще давно замечает состояние хмурого. Он прямо на глазах медленно утопает в апатичном состоянии. Уже по шею в этом, уже почти касается ногами дна. И практически с первого курса видно все это. Хотя Скарамучча не плохо изначально все скрывал. - Филология. -Поправляет, словно не замечая шутки. Синяки, от явного недосыпа. Рыжий никогда не поймёт, для чего он так старается, раз уж все знает. Он не глуп, в литературе он бог. Буквально. Но, кажется, он совсем забыл поинтересоваться результатами сессии. - Ты же в школе всегда физматом быть хотел, аналитиком там. В итоге выбрал гуманитарий, который тебя изматывает полностью. - Изначально это должен был быть вопрос, однако больше похоже на констатацию факта. - Не хотел. - Отвечает, однако понял, что пора заканчивать представление "коротких ответов", что скорее было нежеланием разговаривать, нежели намеренными действиями. - Меня все направляли. Говорили, что склад ума математический. И я пытался. Я сидел за этими схемами, графиками, формулами сутками. А толку? Я бы не смог сдать. Чисто физически не смог бы. - И почему пошел гуманитарием? - молчание в ответ дает понять, что этот вопрос лучше рассматривать дома, нежели в тесной машине, без возможности удобно раскинуться. Брюнет снова замешкался. Щелчок двери стал единым звучанием громкой тишины вздохов. Сбившихся вздохов. В основном со стороны парня ростом ниже. Щелчок двери в небольшую комнату, которая словно поделена на две части. Более светлая и противоположно тёмная. И логично, что вторая принадлежит синеглазому. Скарамучча предпочёл общажную комнату, нежели просторную квартиру своего друга. Ему не комфортно. Квартира словно реальная клетка, в которой ни единой жизни, не смотря на жильцов в доме. Общага всегда казалась ему более живой, не такой одинокой. Но он ее ненавидел. Ненавидел это здание, училище, которому оно принадлежит, эту комнату, своего соседа, соседей из других комнат. Соседа нет. Оно не странно, вечерами он зачастую пропадает. А куда - не говорит. И брюнету не интересно. Ненависть к одиночеству, сопровождается любовью к уединению. Но уединение он все равно тоже ненавидит. - Год тут не бывал. Не плохо ты устроился. - В отличии от своего друга, рыжий учебу окончил. Год второй уже назад. Да и в общаге он не жил, только если к объекту своего внимания попасть. Комнату брюнет сменил, тут и внёс поправки в виде тех же плакатов и лёгких, достаточно красивых набросков. Две фотографии. Одна именно с Чайльдом, которой его сосед часто умилялся. Скарамучча всегда выглядит разочарованно, когда кто-то упоминает про эту фотографию. Весёлый Аякс, тянет мальчишку ниже за щеки. И он даже не злится, он смеётся, отпихивая рыжего от себя. Порой бывает не приятно вспоминать приятные моменты. Особенно когда утопаешь в собственном бесчувствии. - Пить будем? У меня коньяк был, вроде. - Скарамучча отпихивает обувь в угол, на полку для обуви не поставив, сразу идет к небольшому холодильнику в шкафу. - Не будем. - Моментально отвечает рыжий, убирая и свою обувь и чужую на эту же полку. Алкоголь в таких делах не помогает. Скар просто хочет скрыться от мыслей в опьянении. Но опьянению он поддаётся не так просто, это его безусловно расстраивает. - Кент есть? - С тяжким вздохом, юноша ниже захлопывает дверцу холодильника и поднимается, пошатнувшись, оперевшись на шкаф из-за резкого звона в ушах и потемнения в глазах. - Кента нет, судя по всему. Сигареты есть. - Как обычно, с серьезным лицом отшучивается Чайльд, вытаскивая из сумки пачку сигарет. Как раз и Кент. Брюнет сразу же распахивает окно и шторы. На небе пусто. Ни единой звезды. Пусто, сине, темно и блика нет. Именно это напоминало Тарталье глаза его друга. В отличии от Скарамуччи, он обожает эту фотографию. Тут, в глазах объекта его волнений блик. Звезда. И до безумия яркая, счастливая. Но оба прекрасно понимают, он никогда не был счастлив. Скарамучча ненавидит эту фотографию. - Не смотри туда. - очередную внезапно возникшую тишину разрывает рыжий, наблюдая за заглядевшимся в то же небо синевласым. Аякс не хочет, что бы он поддавался таким мыслям в одиночестве. Парень волнуется, что он будет пытаться сделать все один. И он прекрасно знает, что один он не справится, а лишь осядет на дно. Юноша выше уже давно сидит на кровати брюнета. Парень отвлекается. Тяжёлый вздох вынуждает его развернуться в сторону, увидев блеск голубо-лазурных глаз. Ослепительный блеск. Его он тоже ненавидит. Пару шагов к кровати и он все-таки осторожно усаживается, поворачиваясь спиной к нынешнему гостю, облакотившись на него же и уложив голову на чужое плечо. Аякс не двинулся. Рук не поднял, они все так же служили опорой на кровати. Прекрасно знает, что трогать его нельзя. Просто нельзя и не позволимо. У брюнета разная реакция на касания. Иногда ему страшно, иногда ему не нужно, иногда он зол. Проще не касаться и тихо-тихо убиваться, зная, что ему касания необходимы. Им. Длинные тонкие ветви-пальцы берут вскрытую упаковку, вытаскивая одну злодейку-сигарету. Из той же упаковки зажигалку. Сверкающую, переливающуюся. Коллекционная. И подпалив, передаёт сей комплект гостю. С окна потянуло холодом. Не лето все же, ночь. Но закрытое окно позволит задохнуться в духоте воздуха, наполненным табачным дымом, что неприятным комом оседал в легких, кричал о будущих заболеваниях и проблемах. Он ненавидел сигареты. - Безусловно, математика, аналитика и идет моему складу ума, но меня это очень утомляет. Мне не интересно. - тихо начинает синевласый, выдыхая сигаретный дым первой затяжки. Невольно кашлянув. А взгляд все так же в окне. Небо приковало. Пустое, скучное, печальное, страшное. Неужели он - такой же? Это пугает. Это вынуждает виновато опустить глаза, извинившись за то, что он такой же. - Но гуманитарий утомляет меня еще больше, как ни странно. Литература всегда казалась мне такой далёкой и не ощутимой. Мне так хотелось быть хотя бы немного ближе. Это была безмолвная клятва. - Но извинения он ненавидел почти больше всего. Что бы извиниться нужно очень сильно его выпытать. Даже его взгляд не сможет передать обыкновенное "прости". - Кому ты поклялся? - он интересуется, понимая, что реально существенного ответа не дождётся. Брюнет цепляет сигарету пальцами, вытягивая из рта и выдыхает дым. Кажется, глаза начали слезиться. То ли от дыма, то ли просто. Не знаю. Слезятся больно, жжёт. Значит дым. Скарамучча уже мог прочувствовать очередной скандал, касаемо запаха в комнате. И ему плевать, что открытого окна не достаточно. Уже мог почувствовать блевотный запах ароматизаторов, благовоний, которые во всех углах расставит его сосед. Он их ненавидит. - Не знаю. - В свою очередь, рыжий повторяет те же действия, усиливая запах табачного. Помимо этого, в комнате сливается запах тяжести. Если бы апатия могла пахнуть.. Наверное это был бы пот, табак и кровь. Возможно гарь. И для красоты картины, отдалённый запах чистого спирта. - Я не сплю ночами. Я боюсь, что мне приснится моя лучшая жизнь. Что я не смогу жить данной мне сейчас. Действительно. Находясь тут - становится одиноко. Комната пропитана одиночеством, от того и создаётся чувство комфорта. Только потому, что эта атмосфера стала до печали привычной. Но, не только одиноко, апатично, печально. Спокойно. Нет того волнения, что было в машине. Тепло, не смотря на открытое окно. Чужой торс греет спину. Табачный дым жгет легкие. Доставляет ли тепло? Спорный вопрос. Синевласый тянет руку вверх, не глядя укладывая на чужую щеку, оглаживая и сам слегка приподнимается, да бы просто подластиться, потереться щекой о чужую горячую шею. Руки рыжевласого остаются на месте. И брюнет очень благодарен за это. Он хорошо чувствует момент, сразу улавливает то время, когда коснуться можно, нужно. Подобные ласки больно провоцируют желание и самому коснуться, приласкать бедного, уставшего. Но пожалуй, он слишком волнуется о комфорте и состоянии своего объекта. Скарамучча знает про то, что Аякс любит тактильности. С ним особенно. Чужая тёплая шея придаёт еще большее спокойствие. Кажется, несёт еще и слабым запахом Lacoste'а. Брюнет ненавидит запах духов, духи вообщем. Но его любит. Они кажутся иными. Но когда Чайльд в некой шутке одарил его этим запахом из флакона, Скарамучча был готов блевануть. - Иногда мне кажется, что весь этот мир ненавидит меня. - уже более трехминутную тишину прерывает хрипящий, тихий голос студента, когда он опускает руку, укладывая на исходную, а голова вновь упирается затылком в чужое плечо. - А я взаимно ненавижу этот мир. Скарамучча словно олицетворение ненависти. Словно все его призрение равно ненависти. И именно в этот момент мужская рука ложится на плечо, поглаживая к заострёнными ключицам. Он действительно подбирает момент. Это заставляет парня ниже спокойно выдохнуть. - Ты никогда не рассуждал о причине ненависти? К тебе. Твоей ненависти. - Как бы не хотелось помочь, он невозможный человек. Его мышление, действия, отношение к миру, такое своеобразное, что порой кажется, что он и вовсе не человек. Чайльд часто теряется в его рассуждениях. - Рассуждал. Но это было невероятным. В сравнении с земным шаром я несчастная пылинка. В сравнении с душой этого мира - я бог. - Молчание вынуждает парня выше ростом убрать руку на кровать, в то время как Скарамучча пялится в окно. Закрыть чёртово окно - вот какова стала мечта рыжевласого. Но встав с постели, нарушится положение, в котором парень способен не мешкаться, не волноваться. - Но лишь морально. Будь я богом, то я бы смог вершить судьбы людей. - Ты ставил себя на место божества? - без удивления, без каких-либо эмоций. Исключительно заинтересованно. А брюнет смело поднимается с постели, закрывая окно на проветривание, зашторивая окна. Возвращение ощутилось прогнувшимся матрасом за спиной и чужими руками на плечах, вынуждающими рыжего лечь, а голова ложится на ноги парня ниже ростом. - Я - бог. А ты - смертный. Даже если мое сердце остановится, я все равно буду жить. Удивительно. - Скарамучче свойственны такие предположения и мысли. Встретив его еще в школьном возрасте, Чайльду пришла мысль, что у него синдром восьмиклассника. Но узнав его ближе, он понял, что нет. Совсем ничего такого. Лишь тёмная густота, но никакого синдрома. Голубые глаза глядят в чужие, синие, что смотрят прямо. Тупились о стену. - Но разве возникнет у мира повод ненавидеть божество-тебя? - Аякс воспринимает это как своеобразную игру и подыгрывает. Но подыгрывает в очень серьёзную игру. - Пока мое сердце может без последственно остановиться, твое - нет. - Игнорируя вопрос со стороны друга, синевласый кладёт руку на ярко-рыжие волосы проведя вверх, оглаживая. Ниже, оглаживая щеку. Подобно родитель ребёнка. - А когда твое сердце остановится, я останусь один. Именно эта фраза вызвала у лежащего мурашки. Они бегло прошлись по всему телу, вынуждая отвести взгляд в сторону, задуматься. - Будущее не предсказуемо. Что если в твоём мире - я стану божеством? Тарталья еще изначально понял о чем речь. Скарамучча видит мир совершенно иначе. Особенно. Все в его глазах черно-белое, но полыхает кроваво красным, пожирает синим, стихает голубым. - Согласился бы ты провести со мной вечность? - В ответ его словам, он наконец опускает взгляд холодных глаз в чужие, что не смотря на цвет безумно тёплые. От него всегда веяло теплом. Пёстрые волосы, нежные глаза, бледные веснушки-поцелуи солнца. Пока его лицо - отталкивало солнечные лучи, Аякс питался ими. - Вечность - это очень долго. Но находясь в твоём мире я бы согласился. - Парень верил, что его мир таит в себе свет, помимо вечного страдания, ощущения того, что ты мученик. Верил, что в синих глазах, в этом тайном блеске таится счастье. Не добытое, не расколотое. Новое, детское, нетронутое счастье. - Но вечности у нас как таковой нет. И он прав. Ненависть мира к нему заключается лишь в самовнушении. Лишь в невидении доброты остальных людей. Внушение того, что после трех, остальные миллиарды такие же. Он знал это всегда, а Чайльд понял только сейчас. Суть его ненависти к миру - отрицание ненависти к себе. Тяжко взять на свои плечи такую мысль, Тарталья его прекрасно понимал. Но нет, ему сложно ощутить нечто подобное. От того и печально-радостно. Губы жжет. Больно жжет холодом из-за чужой полосы-губ, недавно докоснувшихся. Объект над, темноволосый парень, получает жгуче-горячий ожог. Из-за собственных действий. И оставляя горячий шепот на чужих губах, Скарамучча подошёл к завершению путешествия в его вселенную. - Мы будем жить вечно там. Именно мы. Мы вместе. Это "мы" всегда означало, что другие - остаются другими. Обычными, не такими особенными. Другие умрут, а мы останемся. - Но здесь мы умрём.