flowers — flow_yours

      из цветов в его теле можно составить множество букетов.       Уильям так с детства живёт — привык. цветы, цветы, цветы. ярко-алые розы прорастают сквозь кожу, оставляя за собою рваные раны; пионы, розовые, нежные, пробиваются куда мягче, будто бы составляя собой продолжение его плоти.       цветы.       Уильям не знает, сколько лет проживёт, — говорят, их с Льюисом мать умерла от цветочной болезни, от неразделённых чувств к их отцу, который лишь телом её воспользовался. у таких, как они, цветы живут на теле, его частью являются и даже не особенно мешают, ровно до того мгновения, когда их настигнет истинная любовь. тогда-то и начинается вся чертовщина — цветы душат, цветы дышать не дают, лепестками застревают где-то в горле, шипами на стеблях рассекают внутренности. прорастают везде и всюду; беснуются — расцветают, бушуют в своём великолепии, своей смертоносной красою медленно, но верно отбирая у хозяина тела жизнь.       потому-то всё в жизни Уильяма — точный расчёт; с детства он увлекается математикой, и так же, математически, логически на всё будущее своё смотрит. чувства гонит от себя прочь — уверен, что всё контролирует, что не влюбится ни в кого никогда. влюбляться и без того-то безрассудно, глупо, нерационально, а уж ему — тем более, ему ещё и смертельно опасно.       Уильям живёт своими идеями — осуществляет план, что так давно сложился, так тщательно и совершенно им выверен был. у него и союзники есть, и друзья — нет лишь только, к счастью, любви. нет — и не будет, уверяет он снова и снова себя. кто-то вроде него никогда бы не поставил выше разума чувства.       Уильям не боится смерти — смерть для него часть плана, ещё одна цель, стремление, и её в представление — гибель Лорда Преступности, долгожданная, переворачивающая с ног на голову жизнь всех в этом городе, — хочет он превратить. вот только и смерть должна быть спланирована и рассчитана — умереть вот так просто, задохнувшись средь ночи цветами, совсем не желает он. потому и судьбы стремится избежать.       очередная кроваво-красная роза — на эти цветы ему прямо-таки везёт, слишком уж часто именно они растут на его теле, — пробивается на запястье, разрывая привычно кожу; Уильям скрывает её рукавами, не уделяя и капли внимания. очередной вьюнок проходит сквозь рёбра, стягивая тело так, что дышать становится тяжело, — игнорирует, как и всегда. анемоны цветут на ключицах, скрытые воротом рубашки, — они не доставляют даже совсем дискомфорта. и всё-таки вечерами Уильям смотрит на себя в зеркало долго-долго, пока никто не видит, желая чёртовы цветы с корнем вырвать.       «если бы всё это закончилось… было бы неплохо, не правда ли?» — спрашивает самого себя. а потом сам же себя одёргивает: даже и не надейся. если бы и удалось ему вдруг полюбить — есть ли хоть единственный шанс, что взаимно?       Уильям боится любви — но, быть может, слишком сильно в глубине души жаждет быть ею спасённым.       но в ту самую глубину души прячет он это желание. так нельзя. так невозможно. так… не бывает. наверняка.       а потом одна злополучная встреча на Ноатике вводит в его выверенные планы новое, идеально на роль героя-противника ему подошедшее лицо.       и не сразу догадывается он о том, что колючие стебли, обвившие его предплечье, совсем не собираются отпускать; что неспроста расцветает белоснежная лилия — где-то у сердца, слева на груди.       ночью видится ему в синих глазах грозовое небо, а звучание его голоса отчего-то будто бы застревает в ушах.       и следующим же утром просыпается он с жутким кашлем — простудился, должно быть, во время морской прогулки, только и всего. и лицо, что мелькает в воспоминаниях, совершенно тут ни при чём — в этом Уильям себя убеждает, заставляя подняться с постели, засыпанной лепестками мака. а к вечеру на плече его прорастает ликорис.       «поймай меня, если сможешь». и почему в эти слова вкладывает он столько смысла — совсем не того, который, пожалуй, изначально подразумевался им?       с этого дня всё будто бы само по себе идёт так, как должно; Уильям лишь радуется, лицезрея, как его план воплощается в жизнь, как все фрагменты постепенно меж собою сходятся, как он — тот самый его идеальный герой, тот самый удачно попавшийся ему под руку гений, — разгадывает одну тайну за другой, всё больше к столкновению их неизбежному приближаясь. приближает же, сам того не зная, он вместе с тем и финал — ему, Уильяму, смерть, а себе — восхищенье и славу. Уильям задыхается от цветов всё сильнее; оставляет за собою во всех помещениях их лепестки. с кровью вытекают незабудки, на пол у кровати опадают астры.       очередная лиана обматывается вокруг шеи — всё больнее режут шипы, всё сложнее дышать.       судьба, будто как плата за совершенство плана его, преследует Уильяма — изнутри разрушает и безо всякой любви. по крайней мере, кажется так ему. вот только по-прежнему взор синих глаз видится во снах, по-прежнему не отпускает до боли знакомый голос.       Уильям, впрочем, отказывается верить, что мог влюбиться в идеального героя своего. наверное… наверное, на нём система дала сбой, и болезнь цветов решила добить его раньше времени без всяких на то причин. а те сны — проекция реальности лишь, ему ведь всё время приходится думать об этом человеке. как о части плана, и только.       и всё-таки каждую ночь во сне Уильям видит его. каждое утро — смеет надеяться, что проживёт ещё один день. это ведь жизнь взаймы по сути своей, никто из страдавших цветочной болезнью не прожил так долго, ему всего лишь везёт. или дело не только в удаче? мысли об этом Уильям гонит, опять же, прочь, не позволяя себе поверить в то, что кажется сущим абсурдом. с цветами ему по-прежнему невыносимо, всё хуже и жутче с каждым днём — нет, и догадаться не может он, по каким причинам удаётся дожить до финала ему.       а когда наконец наступает тот самый финал — чертовски счастливым чувствует себя он, дойдя до последней части этого перформанса длиною практически во всю жизнь его. Лондон — сцена, он в этом спектакле — главный злодей, и с героем сражается на Тауэрском мосту, в действительности ничего сильнее, чем поражения, не желая. всё так, как должно быть. судьба совпадает наконец с его планом, в этом самом плане находя своё отражение.       до финала за пару часов шлёт он герою тёмно-красную, почти чёрную розу — вырвал из собственной ладони, на которой до сих пор не скрывает кровавый след; хотя бы сейчас, в последние свои мгновения, позволяет он себе искренность, лишь одному единственному человеку раскрывая то, что долгие годы было тайной его ото всех почти, что под одеждою незамеченным оставалось прежде. и Шерлок замечает это — глаз не сводит с отметины, наверняка окончательно недуг Уильяма разгадав. понимание и, кажется, даже сочувствие мелькает во взоре синих глаз, мешаясь с недоумением и… с надеждой, возможно?       но ведь роза та — всего лишь прощальный подарок. ему, Уильяму, не жалко. на его теле слишком много цветов, в конце концов.       цветы, цветы, цветы — они душат его сильней прежнего, когда летит он в воду с высоты этого самого моста. что добьёт быстрее — падение или они, не дающие сделать вдох? Уильям не знает. не знает — да и нет ему теперь никакой разницы. главное — смерть. он умрёт. умрёт так, как спланировал сам, уже через пару секунд.       вот только чья-то рука удерживает его; чьи-то объятия сжимают крепче шипастых лиан, чей-то голос — до боли знакомый, пришедший из тех самых снов, — произносит уверенно, чётко, будто бы каждую мысль его видя, насквозь всё сознание прочитав:       — я поймал тебя, Лиам.       в этих словах тоже слишком много лишнего смысла — и в ту же секунду так легко в мгновение становится ему дышать, и таким ясным видится всё в этой жизни, и рассеиваются сомнения, и таким нелепым предстаёт очевидного отрицание. видит он, как сами собой исчезают цветы. ошибки быть не может — ошибкой его иное полагать было.       впервые в жизни Уильяму — Лиаму — ничего больше не хочется ни планировать, ни рассчитывать, ни продумывать.       «будь что будет», — себе говорит, в секунду удара об воду признавая для самого себя то столь ему чуждое прежде чувство.       взаимным оказавшееся — к сожалению ли или к счастью.