Не думать

По возвращении Инквизитора в Скайхолд запах снега растворяет все остальное вокруг - даже железо и пот после тренировки с Искательницей Пентагаст. Солнце - серое, пузатое; снег на позвонках Морозных гор, видимых из окна башни, - белый. Будто обескровленное сердце. Но об этом командор Каллен не думает. Тревельян, отствикский сын, удивительно-холодный, как ферелденские побережья или ночь в Скайхолде. В окнах «Приюта Вестника» еще горит факельный свет, гудит голос Железного Быка и его ребят, но Каллен ложится спать рано, чтобы не думать. И слышит, как на нижнем этаже башни хлопает дверь, - стучит каблук по деревянной лестнице, - и только тогда знакомая макушка высовывается из-под пола. Максвелл пахнет снегом - и машинным маслом, спасибо Трехглазику. На «стихийных бомбах» Тревельяна на прошлой неделе подорвался орлейский посол, отделался подранными полами сюртука; Инквизиция отделалась извинениями Жозефины, и командор обязательно посмеялся бы, если мог. Подтаявший от теплоты свечного огарка и дыхания Тревельяна снег капает с крыши, почти на его смугловатую кожу, - только не шипит, будто масло на сковороде. Звуков слишком мало. Можно услышать, как бежит по венам кровь без чистой синей магии. Тревельян холодный и острый; как лириум. Которого с момента вступления в еще не созданную Инквизицию, хмурого взгляда Искательницы, в крови постоянно не хватает. Об этом не думать не получается. Эмприз-дю-Лион весь красно-белый: от лириума и крови, от снега и замерзшей Крови Эльфов, говорит Тревельян. Каллен царапает ему плечо щетиной, сонно соглашаясь. В его спальне - сам Инквизитор. В «Приюте Вестника» - Быки со своим командиром, будут шуметь до самого утра, весь Скайхолд уже смирился. В Эмприз-дю-Лионе - ну… Самсон, например. Его братья-храмовники, гнилые от красного. И лириум, очень много лириума. Всю ночь ему снится красное и снег. *** Пальцы Инквизитора цепкие и тонкие, наточенные под тетиву лука, не целительную магию. В Башне Кинлох целительством пахло часто - травами и водой, старуха-эльфка Леора лечила ожоги на ладонях юных магов, не сумевших справиться с огнем. Старуха-эльфка стала одержимой - и ее эльфская оболочка лопнула от демона три дня спустя, будто переспевший фрукт. В Казематах целителей и не было вовсе. И в Башне Кинлоха, и в Казематах было много лириума, можно было грести руками. Отдельные комнаты, доверху забитые синеватыми склянками, обещающими силу и защиту от магии. В Скайхолде такая тоже была, но не в таких масштабах. И все-таки была. Ключ от нее был только у Кассандры - и интенданта; Искательница предложила ключ ему, но Каллен отпрыгнул, словно увидевший одержимого. Опять. Дыхание Создателя, как тяжело не думать. В Максвелле Тревельяне нет ни магии, ни лириума, есть гибкость лучника, разбойничья хитрость. Он касается его горячечного мокрого лба, успокаивая, - старуха Леора и в подметки не годится. Максвелл говорит, что верит в него. Есть ли у него право подвести Инквизитора? Еще хуже - подвести Максвелла Тревельяна. Когда он ночует в Скайхолде, не думать становится легче. *** Искательница Пентагаст - высокая и железная от доспехов фигура, невозмутимая, словно скала, и грубая, словно ладони храмовников от меча. Она закрывает высокое железное тело щитом, а потом бьет им же - Каллен валится на землю. Земля холодная и твердая. И острая, - впивается в лопатки. Тоже лириум. Кассандра качает головой и помогает ему подняться почти материнским жестом. Она обещала осадить его и вовремя найти замену, если тот обратится в помешательство, - это была просьба самого Каллена, о которой он ни на минуту не забывал. Он помнит краснолириумную Мередит и Киркволл, Казематы, восстание магов. Такое - тоже - не забывается. А еще он чувствует - ответственность давит на плечи, будто лапы демона из Тени. Кассандра, протягивая ему ветошь, мокрую от пота, говорит: - Максвелл о тебе переживает. По правде говоря, я тоже. Понимаю, тебе бы не хотелось говорить об этом, но придется. Командор кривится, словно его окунули в снег - из Эмприз-дю-Лиона, красный: кровь и лириум. Мозг застревает на первой фразе, а Скайхолд остается где-то на заднем плане. «Максвелл переживает». Каллен тоже. Что говорит Искательница, железо и темная ткань, он понимает смутно, наверняка что-то про войска, Инквизицию и важность их дела, как и всегда. В конечном итоге Каллен кивает, кидает мокрую ветошь куда-то в траву, трет шершавую кровяную корку на костяшках - от постоянных укусов. Инквизитор часто ругался, и прикладывал к костяшкам ткань, смоченную настойкой эльфийского корня. Улыбался ему. Улыбкой не-зараженного, живого; свободного от лириума. Перед тем как он уйдет, понурый мабари, залезший в свою будку-башню, сознание дергает за одну из ниток в голове. Наверное, просто шум и ветер: какие гуляют по пустым бастионам крепости в особо прохладные дни. - Расскажи мне о Максвелле, как он? - Каллен поднимает голову к небу: голубому, как… - В последнее время он редко в Скайхолде, чаще с вашим отрядом. Я почти его не вижу. У Тревельяна карие глаза - не голубые, будто магический минерал: Каллен благодарен Создателю за это. Когда Кассандра, сев на примятую траву, рассказывает об Изумрудных могилах и Максвелле в венке из хрустальной благодати, не думать становится легче. *** Принять собственную слабость, будто неотъемлемую неработающую часть тела тяжело: тяжелее, чем вспороть себе брюхо клинком или посмотреть в лицо одержимому. Эта часть жизни давно осталась за спиной, но Каллен помнит и все еще просыпается по ночам. Беззубые пасти одержимых кричат, и крик смешивается с шумом форпоста Инквизиции. Прежде чем Тревельян успевает спросить хоть что-нибудь, Каллен отвечает, что все в порядке. Карта на своем месте, чучело, дырявое от попавших в цель кинжалов, - тоже. Все что нужно, чтобы чувствовать себя нормальным. Не отмершим, словно пережатая конечность без кровотока. Максвелл не верит ему, и это лишь вопрос времени, когда решит действовать. *** Громадная фигура Железного Быка, молчаливого почти «товарища», всегда на своем месте, на лавке за лестницей. Когда командору не спится, он приходит в «Приют» - Вестника там нет, но его влияние чувствуется повсюду, даже за пределами Скайхолда. Вестник должен быть на Священной равнине. Каллен почти не представляет, сколько на той равнине не-священных трупов. Почти. Бык кивает и хитро щурит глаза - вернее, глаз; когда рядом никого нет и не предвидится, он позволяет себе снять свою железную… повязку? Но повязки обычно тканевые и легкие, Быку же железо подходит даже в имени. Каллена вид пустой глазницы совершенно не пугает: не после того, что случилось в прошлом; не отпускает до сих пор. - Тяжелая ночка, командир? - голос Быка громкий до боли, - Понимаю, когда слезаешь с того, что стало частью твоей жизни, всегда херово. Бык не знаком с лириумом, но кажется действительно понимает. Теперь он, как бишь их там зовут. «Тал-васгот»? Истинно серый. «Боевые Быки» живы - и слава Создателю, хоть они и бывают шумными: со Штормового берега они вернулись все подраные, но живые, Бык, отведя его в сторону, сказал, мол, береги командира - таких больше нет. Каллен хлопнул глазами, нахмурился и ничего не понял. Зато понял теперь. Бык действительно его понимал - чувство, будто вырвали из груди сердце, или из брюха - кишки; порой случалось и то и другое. Максвелл - обязательно сердце. Лириум… Нет, никакого лириума, - подумал Каллен. Тревельян говорил, будто «маарас-лок» Быка выжигает глотку не хуже огня Соласа, а Быка не нужно просить дважды. Каллен выходит из «Приюта Вестника» когда небо, подпираемое башнями Скайхолда, начинает рваться утренним розовым. Хитрый блеск единственного глаза тал-васгота не исчез даже после нескольких часов пьянства. «Маарас-лок» действительно выжигает стенки горла - и лишние мысли заодно. *** Гнать лириум из головы, а заодно и вен, в ворохе работы получалось не очень, но Каллен старался - с упорством и упрямством ферелденского мабари. В конечном итоге все часто поворачивало к нему: и это начинало раздражать, бурля где-то в желудке, будто плохо сваренный обед. Дрязги магов и храмовников - из-за лириума. Несколько храмовников, перепивших церковного минерала, сломали тренировочные чучела мечом, просто разрубили пополам; Каллен их не осуждал и не злился, потому что знал - в лириуме легко потеряться, перестать чувствовать собственное тело. Отдал бы многое, чтобы не знать. О поставках из Хартии договаривалась обычно Жозефина: у нее это выходило лучше, но сегодня Жозефина была занята личностями голубокровных герцогов - и попросила командора заняться бумагами и договорами, сочувственно покачав головой. Все с самого утра как-то неизбежно летело вниз, к Глубинным тропам, даже дышалось труднее. Поэтому перестука копыт галлы Инквизитора Каллен вовремя не услышал, а когда услышал, стало слишком поздно: (Создатель, у этого человека не было ничего «нормального» или «обычного»: он взял вместо лошади галлу, которая визжала по ночам, будто раненный бронто, или одержимые Кинлоха) Тревельян, странно пахший цветами и грязью, пришел в башню первее. - У меня для тебя кое-что есть, - голос Тревельяна теплый и будто вечно издевающийся. Хитрый, как и подобает марчанскому разбойнику - из знатной семьи. Снега и красного больше нет, теперь есть напитавшаяся кровью земля Долов. У Каллена в голове много вариантов, но каждый он оставляет на откуп Максвеллу, он почти привык: ожидать можно чего угодно. - Удивляйте, милорд Инквизитор. *** Если вылезать из башни достаточно редко: на тренировки, осмотр войск или собрания в ставке командования, - можно было легко забыть, что в Скайхолде есть сад. Каллен ходил сюда только ради узкой каменной кельи со статуей Андрасте в центре. Потом перестал, случилось само собой; запах трав, свечного воска и ветра стал еще сильнее с последнего посещения. Тревельян распорядился посадить в саду веретенку и эльфийский корень, чтобы делать из них настойки для раненых солдат, и это было похоже на него. Кажется, в беседке, продуваемой всеми ветрами на свете, они с Дорианом и Лелианой первое время играли в «Королев». Тогда еще мысли о лириуме не разрастались так сильно, словно набухающая опухоль. Тогда они только размещались в руинах Скайхолда. И он не поцеловал Тревельяна впервые на крепостной стене. Андрасте милостивая, как давно это было. Максвелл улыбается лисицей из лесов Долов, а потом, заведя его под тень беседки, протягивает. - Вот. В узких ладонях у него доска для «Королев», и Каллен успевает несколько раз глупо моргнуть, прежде чем до него доходит: «Королевы». Ферелден, Хоннлит, сестра Мия - он же так и не написал ей. Брансон и его племянник. Партия с Тревельяном, после которой… Каллен улыбается: чувствует, как растянувшиеся губы рвут кожу-маску на лице, и даже не пытается этому противиться. - Где ты их взял? - командор вертит в руках доску, почему-то непривычную и красивую, - Они выглядят… необычными. - Это эльфийские, - отвечает Тревельян, - Купил у долийского клана на Священной равнине. Я подумал, тебе понравится, старые шахматы Дориан-то потерял после… ну, потерял, в общем. Я обещал тебе реванш. Точно, вспоминает Каллен, глупая попытка Тревельяна смухлевать, после которой он обвел его вокруг пальца. Он подозревает, Максвелл сделал это специально. У лисиц все всегда просчитано на несколько ходов. Фигуры и правда характерно эльфийские: у резных деревянных «магов» уши узкие и острые, словно листы ясеня, и это кажется странным, как и мысль о том, что Тревельян в перерывах между спасением мира от зеленого рта Бреши и древних магистров… выторговал у эльфов доску для «Королев». И ради кого? Когда Максвелл расставляет фигуры на доске, Каллен не думает ни о чем, кроме «я хочу поцеловать его снова.» *** В холодные дни небо над Морозными горами светло-голубое, как лесной ручей рядом с Хоннлитом, кое-где рвется от вершин, - и это кажется правильным, последовательным. Все на своем месте. Лириум - в запертой комнате: не в мозгах и не в венах. Это тоже на своем месте. Тоже хорошо. Каллен вдыхает студеный воздух, вглядываясь в горные перевалы и седла. Когда Максвелл кладет свою ладонь на плечо, он целует его, снова на крепостной стене, - и не может думать ни о чем, кроме того, что у Тревельяна теплые губы, он почти отвык, насколько теплые. Не думать оказывается очень легко. ***