Сердце весны

был май. кто-то говорит, что май — это сердце весны; на самом деле так и есть. теплые ветра тревожат зеленеющие деревья, солнце греет особенно ярко, а большие белые облака плывут по небу, словно лебеди. частые майские грозы словно пронзают небеса, оставляя такой же отпечаток в душе — кажется, что жить в этом месяце гораздо интереснее, чем когда-либо. дазай шёл вдоль дворов, уныло повесив голову, нервно теребя рукава своего светлого плаща и покусывая губы. в руках он нес ни много, ни мало — маленькую записную книжку в кожаном переплете и закладками. все его тело словно выражало смятение и тревогу, хотя выражение лица оставалось на удивление спокойным. подойдя к подъезду, дрожащими руками дазай набрал код и неумело дернул за дверь. теплый ветер дул ему в спину, словно подталкивал зайти в дом, давая уверенность, что все в порядке. поднявшись по лестнице, дазай остановился у двери квартиры с номером 17. глубоко вздохнув, он вставил ключ и повел плечами, будто желая снять напряжение. войдя в квартиру, осаму осторожно разулся и прошёл вглубь. в квартире было пыльно и жарко, словно здесь давно никто не жил. хотелось раскрыть окна, включить свет, убраться — а потом сесть на пол и наполниться свежестью. все это возможно бы произошло, если бы не хозяин квартиры — накахара чуя, который загибался от страшной болезни уже второй месяц. шагнув в одну из комнат, дазай увидел своего напарника и возлюбленного — он недвижимо лежал в кровати с белыми простынями. заметив появление осаму, чуя слабо улыбнулся и поприветствовал его. дазай осторожно присел на край кровати, и внимательно посмотрел на чую. рыжие кудри рассыпались по подушке, лицо было бледным и осунувшимся, руки дрожали. солнце ласково грело тело больного. — как ты? услышав вопрос, чуя поднял глаза на дазая, и взгляд его выражал страшную боль и усталость. — так же, дазай. осаму сник, услышав ответ. действительно, чего он ожидал? но надежда все ещё тлела глубоко в его душе. второй месяц чуя не вставал с постели, не мог говорить, двигаться, ходить — все вызывало жуткие мучения. дазай разделял с ним этот путь, каждый день навещал — должно быть это и помогло накахаре держаться. — я кое-что тебе принес. посмотри, когда сможешь. — дазай протянул и положил рядом с чуей блокнот в переплете, внутри которого все листы были исписаны любовью и жгучей болью от положения любимого. чуя улыбнулся ещё раз, кивнул и положил на дазая свою дрожащую руку. вдруг все сердце дазая наполнилось невыносимой болью, горечью, осознанием предстоящей потери. он упал в грудь чуи, держал его руки в своих и слушал стук горячего сердца накахары, которое грохотом билось. ещё билось… слезы жгли его глаза; грудь чуи колыхалась от всхлипов, которые пронзали болью дазая ещё больше. цвели вишни. солнце прожигало тела влюбленных, прощавшихся друг с другом. блестели слезы в глазах, а дазай слушал пульс любимого. — дазай. забери мои кассеты. а ещё… — чуе пришлось сделать паузу, чтобы продолжить речь. — ещё забери мой плащ и все дневники. и твои письма. в шкафу. закончив речь, чуя сделал мучительный вздох и залился рыданиями, гладя лицо, скулы, волосы дазая. — чуя… знаешь, ты как вишни. как гром в конце мая. как ветер, что обжигает душу. — и я тебя люблю, дазай. и я тебя… *** дазай сидит на скамье у подъезда, подперев голову руками. пустота поглощала его, но сердце рвалось от боли, непонимания, обиды. казалось, внутри сидит страшный зверь, который пытался вырваться наружу, но не мог. дазай встал и бессмысленно брел вдоль домов, пока на глаза не попалось объявление. простая, маленькая цветная бумажка, должно быть от газеты или оброненная случайным прохожим, в которой было написано лишь три слова: май — сердце весны. слова будто пронзили дазая насквозь, боль заполнила каждую клеточку тела, а теплый вопль расплылся по горлу. цвели вишни. слышался гром. в конце мая. и ветер жёг душу… дазай слушал свое тихое дыхание и звуки природы, свои мысли, в которых крутилась лишь одна фраза. если май — сердце весны, то почему же горячее сердце чуи перестало биться именно в нем?