дуэль

Так душно, кажется, никогда еще не было. Серые тучи сливаются с серым небом и давят на виски, воздух настолько сухой, что не надышаться, страшно хочется пить. Я безжалостно бью кнутом бок кобылы, хотя нисколько не опаздываю, минутная стрелка карманных часов мучительно ползет к цифре восемь. Есть еще целых пятнадцать минут, когда я могу побыть один, слушая грохот напуганного неба, но поздно уже любоваться, нет смысла останавливаться. Я поправил белые, как снег, перчатки, поднял голову, чтобы не казаться самому себе трусом, и повернул в сторону просвета между скал, где едва может протиснуться лошадь. Моему взору представился печальный выжженый кусок земли, ибо поляной назвать его я не могу. Это место оберегает сама смерть: там, где нет жухлой травы, выглядывает потрескавшаяся земля, страдающая без влаги, а вокруг растут вечные сосны с зелеными лапами. Я вспомнил, как маменька с сестрой украшали новогоднюю ель свечками с золотыми подсвечниками, фарфоровыми игрушками, расписанными мастерами, шишками, которые Лизонька находила на прогулках с няней. Я вспомнил этот запах свежей смолы, снега, тающего воска, девичьих платьев и посмотрел на небо, но предание воспоминаниям прервали топот копыт трех всадников: мужчины и до боли знакомая наездница. Плотный корсет, открытое платье цвета таманского винограда и черная мантия, нежные тонкие руки, легкую дрожь которых я не смог бы не заметить даже в перчатках. Ее взгляд холоден, интеллигентен и безжалостен, но в самой глубине таится страх, который ей неведом, непонятен. Блестящий молодой человек в белом двубортном сюртуке, секундант Веры, посмотрел на меня с презрением и скрытой радостью, из-за то, что наши роли именно таковы. Сергей Михайлович, мой верный друг, выглядит солиднее нас всех. Секунданты сухо поклонились друг другу. Вера изящно опустилась на землю и ждет моего внимания, гордо приподняв голову. Голос резко прервал нить вечного молчания в этом странном месте, и я вспомнил, как первый раз увидел ее. Тонкие пальцы бегают по клавишам фортепиано. Зал полон людей, которых я помню, но не знаю, приходится вежливо кивать. Я занял скромный уголок, чтобы не привлекать к себе внимания в незнакомом доме. Девушка сосредоточена на игре, но я вижу, какое удовольствие она получает от восторженных взглядов, и я не могу отказать ей в удовлетворении самолюбия. Музыка, льющаяся из инструмента, очень ей подходит: белому летнему платью с оборками, ожерелью из крупного морского жемчуга, застенчиво порхающим ресницам, крупным лентам в пышных кудрявых волосах. Я не могу смотреть на нее, потому что боюсь, что для всего зала моя душа откроется, как книжка. В этот вечер Вера была окружена кавалерами, но, когда я поцеловал ей руку, она улыбнулась так искренне и тепло, словно мы уже самые близкие друг другу люди. А потом вспомнил тот вечер. Февральская вьюга гулко стонала, из окон имения сочился мягкий свет. Я летел верхом, подгоняемый ветром, а под шинелью прижимал к груди букет белоснежных лилий. Блаженство сменялось дрожью и наоборот, я спрыгнул с коня, бросил на слугу шинель, поднялся в покои и увидел тусклую Веру, рассеянно читающую что-то. Я будто столкнулся с мутной стеной и не мог понять, что в ней изменилось. Она подняла на меня бесцветные глаза и вопросительно посмотрела на цветы. Я приблизился, она лениво встала, отвернувшись, и отошла к окну. - Вера, что с вами такое? Что-то опечалило вас? - Нет, нисколько, все в порядке. Где вы взяли цветы зимой? По какой надобности? - Потому что люблю вас Вера замолчала. Казалось, что у нее остановилось дыхание, так тихо стало в комнате. Она произнесла отвлеченно, будто пробовала фразу на вкус: - Любите… - С ума схожу, как люблю. Засыпаю с мыслью о вашей милой улыбке и просыпаюсь. Неужто вы сомневаетесь в том, как я могу любить? - Любите… Семен, я тоже вас люблю – Вера сильно задумалась и повернулась ко мне лицом – но не так люблю, как нужно любить вас. Вы сейчас меня не поймете ни за что, но потом станете ко мне благосклонней. Прошу, присядьте, не смотрите на меня, как брошенный пес. Раньше мне всегда было скучно, что бы я ни делала, где бы ни была, а тогда на балу появились вы, и душе стало намного легче. Я гуляла по саду и думала, как бы было хорошо гулять с вами, чтобы вы рассказывали мне о музыке, а я держала вашу руку. Каждую книгу, которую я читала, хотела быстрее закончить, чтобы отправить вам с пометками, а потом жарко спорить, пока оба не выбьемся из сил. Я поняла, что ни с кем мне не бывает так хорошо, как с вами, но больше у меня никого и нет. Я даже думала, что влюбилась: столько вечеров я не могла умерить дрожь в теле от мысли о вас, слышите! Помните ужин у Хмельницких? Как мы сбежали через черную дверь и набрели на озеро в прилеске? Когда вы пытались учить меня кататься, я рассматривала вас, словно вижу в первый раз, и увидела вас заново. Вы друг мне, а я вам нет. В тот вечер вы довезли меня до дома, я поднялась к себе, скинула платье и мигом заснула. А на утро встала и все решила. Федор, как вы меня никто не любил и не знаю, полюбит ли, поэтому не могу выйти за вас, не могу с вами так поступить. Если камень сжать даже самыми сильными руками, из него не потечет вода, вот и я не могу дать вам того, что вы так сильно хотите. Вера замолчала. Она смотрела мимо меня. Не помню, как я добрался потом домой, но никогда не забуду свернувшиеся от холода белые лилии, грубо брошенные на снег. - Федор Семенович, все на месте? Извольте начать? Секундант Веры открыл блестящий футляр с пистолетами. Сергей Михайлович спросил, есть ли возможность примирения. Я понимаю, что обратного пути нет и беззвучно читаю короткую молитву. Вера заметила это, и ее глаза темнеют, как необтесанные сапфиры. Молодой господин подал мне пистолет, оружие пугающе холодит разгоряченную степью руку. Я понимаю, что предаю Веру, соглашаясь, и она это понимает. Я не знаю, что сказать, хотя любое мое слово сейчас может что-то исправить. Сергей Михайлович настаивает на тридцати шагах вместо двадцати и спорит с секундантом, я прерываю их и соглашаюсь на двадцать. Мне отсчитали нужное расстояние, по небу пролетела огромная птица и пронзительно закричала. Жребий выпал на меня, мой выстрел первый, я не могу поверить, насколько далеко все дошло. Как все в один миг сломалось. Я прицелился в нужное место и посмотрел на нее. Вера уже все решила, это было понятно по одному взгляду, она боится, но готова. Вопрос вырвался из меня сам, как зверь из клетки; не знаю, теплю ли я еще надежду или просто приличия: - Вера Константиновна, вы готовы? Есть еще шанс сложить оружие. И вернуться в мир до катастрофы - Довольно. Стреляйте поскорее, Федор Семенович. Вера побледнела. Не верю, что она боится умереть: я бы никогда не выстрелил в нее. Пистолет отдает выстрел в руку, и пуля впивается в дерево за Верой. Сергей Михайлович, что-то крикнул, второй секундант усмехнулся. Веру бьет мелкой дрожью, и мне хочется подставить плечо опоры, но ее нежная рука должна стать причиной моей смерти. Все звуки мира мигом исчезли, пространство вымерло. Она не выстрелит в воздух, нет, но она не хочет стрелять. Под ее туфлями заскрипела высохшая трава, Вера подняла руку с оружием и хрипло сказала: - Федор Семенович… - Перестаньте. Давайте стрелять. Я промахнулся, теперь ваш черед, и поздно уже говорить - Пуля еще не выпущена, ничто не поздно. Я буду держать пистолет, вы запрыгните на лошадь, и мы никогда боле не увидим друг друга, прошу… - Вы сами виновны в своих грехах, Вера Константиновна. Если вы сейчас же не выстрелите, я сделаю это сам. Вера держит пистолет и молчит. Слеза медленно стекает по щеке и оставляет тонкий невидимый след слабости. Или раскаяния. Или жестокости. Мы так далеко, но по ее губам я смог прочесть отчаянное послание: «Федя, не надо, останься». Я горько улыбнулся, выпрямился и качнул головой. Я ненавидел ее, любовался ею и страшно жалел. Чуть мягче добавил: - Вера, стреляйте. Хлопок. Что-то глухо упало. Закапал дождь. Тело и душу пронзила страшная боль, я не смог сдержать крика. Сухой рот, руки, поляну наполнила кровь. Секундант Веры что-то наговаривал ей по-французски, она кричала и плакала, но не подходила. Сознание мутнело, я уже не понимал, смотрю ли в небо или в рай. Жизнь утекала сквозь плоть, а облегчение не пришло. Я крайне болен и так рад, что погибаю.