сердечная недостаточность.

Антон к сердцу своему никого не подпускает уже несколько лет, и даже Ира, которая до сих пор по привычке рядом, к нему близко не подбиралась, хотя наверняка уверена, что живёт в нём. Но обитает она в домике на окраине, заброшенном, куда хозяин давно не приходит. И знать ей об этом, конечно, не обязательно. Об этом знает сам Шаст. Он не просто знает — он каждый божий день повторяет себе, как мантру, что нужно решиться и поговорить, потому что самое великое в мире предательство — удерживать партнёра молчанием. Им, глухим и сдержанным, можно взрывать города и устраивать такие пожарища, что и во снах не привидятся. Антон лично утаскивает на дно вместе со своим сердцем ещё и чужое, ни в чём неповинное, которому бы биться радостно с другим, любящим человеком, в унисон.  Антон любовь эту дать не может. Он не умеет. Любить не умеет, понимаете? Близкие друзья частенько говорят, что на его лице все эмоции читаются так легко и понятно, что даже самый тупой разберёт, и Шаст ощущает себя тупее тупого — сам свои чувства не может идентифицировать и разложить по полочкам. У него всё наперекосяк, и даже обидно как-то, что отдельные личности насквозь видят в нём то, чего он никогда не замечал. Так же, как и все остальные свои недочувства, Антон не понимает и любовь. Не понимает, почему она так часто появлялась раньше и так же быстро пропадала, оставляя после себя лишь пустоту, будто бы скважину пробурили. Он знает о ней лишь понаслышке и из чужих рассказов — того же Димы, например, — но ему она ни разу не давалась в руки — так, прилетала и тут же упархивала восвояси. И чувство это спустя годы кажется настолько хрупким, нежным и ранимым, что в больших ладонях может просто рассыпаться на мелкие крупицы — и ведь не соберёшь потом. Шасту страшно не собрать. 

***

В турах особенно ярко ощущаются популярность, признание поклонников и значимость проекта, но — удивительно — от этого тоже устаёшь. В первом городе все заряжены и полны энергии, и даже Стас, обычно угрюмый, старается всех приободрить, хлопая по плечу и обещая, что всё будет хорошо. Во втором, третьем и далее по списку — ситуация повторяется, а вот после десятого начинает всплывать на поверхность тянущая усталость, и хочется всё также шутить и веселить, но это желание практически перебивается другим — закрыться в номере, покурить на балконе, залипнуть в телефоне, а потом лечь спать, не думая о том, что в самую раннюю срань надо будет снова подскакивать и бежать на общий сбор. И всё это на фоне постоянного стресса, который не отпускает уже несколько дней, потому что держать планку лучших комиков не то чтобы легко. А ко всему прочему ещё и ломит всё тело — особенно спину и плечи. Наверное, из-за кошмарного матраса в номере отеля. Сегодняшний вечер чуть ли не на вес золота — завтра никуда не надо, но, на удивление, Антона это не то чтобы радует. У него грузом висит вынужденный разговор с Ирой, который как-то стоит уже начать, потому что затягивать её всё глубже и глубже в болото собственного самокопания — так себе идея. И оказывается, что мало признать проблему — её ещё и решать приходится, стараясь не утопиться в чувстве вины. Вот его-то Антон без труда может распознать — оно с каждой секундой всё сильнее затапливает, сдавливая шею. Шаст ясно понимает, что никакое банальное «прости, так вышло», срабатывающее, наверное, в любой мелкой ссоре, тут точно не подойдёт. Он обязан будет объясняться и покорно выслушивать вполне себе справедливо выливающиеся на него помои. Заслужил. В последний раз проверяет телефон перед сном и натыкается на сообщение, скинутое в общий чат команды, в содержание которого верить не хочется совсем.

Стас

Выходной отменяется. Завтра мероприятие и интервью. Едем на автобусе, сбор в девять, быть всем.

Антон раздраженно выдыхает, прикрывая глаза и потирая их пальцами, чтоб только не кинуть айфон в стену. Жаль, что разбить устройство не поможет в любом случае — только появится шанс потратить чуть больше денег, чем планировалось, так что он кладёт его на прикроватную тумбочку и залезает под одеяло с головой. Как способ закрыться от холода из поддувающего окна — супер, но как побег от самого себя — говно.  Сны ему не снятся тысячу лет, и эта ночь — не исключение, поэтому просыпается Шаст даже раньше будильника, в восемь утра — как штык. Есть время неспешно умыться и покурить на балконе, который за ночь наверняка остыл без прогрева, но эта мелочь — не повод отказываться от первой утренней сигареты, тлеющей между пальцами.  Для Антона курение — ритуал, не просто вредная привычка. По самым скромным подсчетам, обычно у него уходит десять минут на то, чтобы полностью сжечь никотин и впустить его в себя. И это время — священное. Ладно, может, не настолько, но важное точно, потому что никто не тревожит, не надо решать никакие бытовые или рабочие вопросы, нет чужих мыслей, вливающихся в голову — только свои, родные. Ранним утром или поздним вечером Шаст может побыть с ними наедине. В течение дня тоже может подвернуться такая удача, но это редкость — слишком плотный график. Воспламеняя горький табак, среди миллионов бессвязных, пролетающих мыслей он ловит одну, такую яркую и чёткую, что она слепит изнутри и стремится поскорее вырваться наружу. «Поговори. Тебе нужно поговорить» Ему и правда нужно. Потерянным людям вообще следует выливать из себя побольше слов, потому что молчать внутри ещё терпимо, но молчать снаружи — означает полную изолированность, а так недалеко в психушку загреметь. Сигарета, которой бы ещё гореть и гореть, тушится о холодное дно стеклянной пепельницы, и Антон обещает самому себе, что обязательно наберёт Ире вечером. Наверное, неправильно сообщать такие вещи на расстоянии, но он ничего уже не может поделать — ещё чуть-чуть, и его сожрёт разъедающее изнутри чувство вины. Наспех складывает самые необходимые вещи в поясную сумку: паспорт, карточку от номера и немного налички, а телефон бросает в карман куртки, одеваясь и проверяя, закрыл ли дверь. В автобусе Оксана болтает, видимо, о предстоящем мероприятии со Стасом, Серёжа с Димой делятся впечатлениями от города, а Арсений сидит на последнем ряду, что-то печатая в телефоне, судя по позе. Шаст топчется на месте у входа несколько секунд, раздумывая, насколько разумно будет подсесть к Арсу — они общаются, конечно, и, благо, не имеют нерешённых конфликтов, но как-то не в привычке вторгаться в личное пространство. С другой стороны, неважно же, с кем сидеть. Аккуратно опустившись на кресло, Антон шуршит своей курткой о чужую, расстёгивая и снимая её — ехать довольно долго, а водитель, кажется, решил устроить тут парилку со всеми вытекающими.  Арсений отрывается от телефона и, избавившись от улыбки, настороженно спрашивает: — Ты в порядке? Простой же вопрос. И ответ должен быть таким же. Только вот у Шаста почему-то эти три слова вызывают больше внутренней дрожи и горькой ухмылки, чем те, которые Ира бросает перед сном. «Я тебя люблю». — Да, да. Спасибо, — зачем-то благодарит. Арс на это только заторможенно кивает и, словно натянуто улыбнувшись, возвращается к переписке. Спустя несколько минут Антон не выдерживает и осторожно кидает: — Арс? — А? — тот откликается, засунув телефон в карман. Будто бы знает, что разговор не будет коротким. Шаст хотел просто завести хоть какой-нибудь диалог, чтобы утолить свою потребность поговорить, но вырывается совсем не то, что планировалось: — Как сказать человеку, что я его не люблю? На него вдруг подозрительно смотрят голубые глаза, а потом в них начинают играть смешинки. — Обычно люди не знают, как сообщить, что любят кого-то. А у тебя прям нестандарт, — отчего-то это кажется Арсению смешным, и он по-доброму хихикает. Антон усмехается тоже, но по другой причине.   — То есть нет ответа, да? — спрашивает без надежды. — Ну почему же. Знаешь, самый простой способ — сообщить напрямую, а не отсиживаться и ждать, пока само пройдёт. Не пройдёт. Не пройдёт. Это Шаст и сам уже понял. Доезжают до места в полной тишине, говорить больше почему-то не хочется.

***

После мероприятия и интервью Антон, только попрощавшись с ребятами, бредёт по ковровому покрытию коридора в отеле к своей комнате, шаркая ботинками, и по пути встречает Арса — тот явно безуспешно пытается открыть номер. — Карточка не работает? — Да. Я уже тысячу раз прикладывал!  — отчаянно трясёт ей в воздухе и облокачивается спиной о шершавую стену. — Ты можешь пока ко мне пойти, позвоним на ресепшен. Уж они-то должны что-то сделать, — Шаст предлагает помощь без задней мысли. Да и какая это помощь?  Доходят они до нужной двери достаточно быстро и, слава всем богам, у Антона карточка пиликает исправно — оба облегчённо выдыхают, посмеиваясь от абсурдности сервиса. — Тох, а ты… Ну, кому тебе надо в нелюбви признаться? — неловко, будто бы боясь задеть, интересуется Арсений.  Шаст аж оборачивается, отвлекаясь от раскладывания вещей, и натыкается явно ошарашенными глазами на настороженный взгляд. Он на откровенные разговоры не рассчитывал и готов к ним, в общем-то, не был. Арс, видимо, тоже, потому что тушуется как-то, понимая, что только что ляпнул. Но сейчас, стоя здесь, Антон осознает, что вопрос вполне правильный, очевидный, можно сказать, и ответить на него не составит труда. Все в команде в разной степени в курсе про отношения с Кузнецовой — в том числе, конечно, Арсений. — Ире, — имя на языке раскатывается, но не отдаёт ничем, — Я это… Не моё, в общем. Не чувствую ничего. Вроде сказал каплю, забранную из гигантского моря, а всё равно стало сразу немного легче — не камень с плеч, но камушек с души. По Арсу видно, что слов не находится, он будто бы тоже в это не верит, тоже не понимает до конца, тоже ощущает нереалистичность ситуации. И от колких мыслей о таком восприятии со стороны даже слегка обидно — словно тот не принимает. — Не твоё — в смысле?.. — В смысле человек не мой. Я с ней никто. — А.  Антон молится, чтоб следом не прозвучало «а кто тогда твой?», потому что этот вопрос он уже не выдержит. Физически не выдержит. Сломается пополам, а там скорая, больница. Не, такой судьбы не надо. Арсений зачем-то подходит ближе, непозволительно близко, и протягивает было руку к грудной клетке, но тут же отдёргивает её, опуская глаза, будто не решается спросить или сказать что-то. — Арс? Тот вскидывает голову, встречаясь со взглядом напротив, и выпаливает: — Я кое-что умею. — Арс?.. — Шаста происходящее не то что напрягает, но кажется как минимум странным. — Можно? И Антон кивает, даже не узнав, на что согласился. На секунду мелькает мысль о том, что его накачали наркотой или он съел галлюциногенные грибы, потому что пальцы Арсения легко, без сопротивления проходят сквозь кожу, сосуды и мышцы, укладываясь мягко на бьющееся сердце. Глаза застревают в одной точке, наблюдая за движениями, но вдруг слышится приглушённое и заботливое: — Шаст, смотри на меня. Пожалуйста. И тот ослушаться не смеет. Поднимает ошалелый, поплывший взгляд, ощущая собственное сердце в чужой ладони, она несильно сжимает и гладит жизненно-важный орган. Арсений трогает его сердце. Ему знать совсем не обязательно, но — трогает во всех смыслах. Антон слышит грустные вдохи и выдохи, будто Арс в чём-то для себя убедился. Рука исчезает изнутри так же быстро, как появилась. На ней нет следов крови, а грудная клетка абсолютно целая, без единой царапинки. — Арс, что… — Тшш, — его прижимают всем телом, обвивая руками, скользящими по спине. Складывается впечатление, что это такая нетривиальная медицина. Лечение объятиями. Антон шепчет в шею: — Что ты сделал? — Проверил твоё сердце. Я не кардиолог, конечно, скорее тот, кто может определять чувства, прикоснувшись… Ну, внутри, — он привычно смеётся. — И что там? — боязливо интересуется Шаст, не спеша выныривать из объятий. — Пусто. То есть, сердце, естественно, на месте, но оно, как тебе сказать, холодное, — руки на спине сжимаются чуть сильнее. — Это очень плохо? — Могу тебя успокоить — тёплые участки имеются, не всё потеряно, точно не всё, Шаст, — Арсений неспешно отстраняется, но не отходит. Антон опускается на краешек кровати, щупая рёбра и поднимаясь выше. Вот ведь шутка юмора — Арс только что буквально побывал в его сердце, но не это самое смешное. Самое смешное, что, даже убрав от него ладонь, он там остался. Поселился, заняв почётное место, и лишь за эти несколько минут стало понятно, насколько прочно и железобетонно он укрепился в нём. Шаст не знал об этом. Догадывался, но не знал. И в мыслях складываются маленькие детальки пазла, которые до сего момента были хаотично рассыпаны. Антон не любит Иру не потому, что не умеет любить, а потому, что любит другого человека. Того, кто стоит рядом. Того, кто присаживается, проминая матрас. Того, кто кладёт руку на плечо. Того, кто утыкается носом в шею. Того, кто понимает, чувствует, принимает, не забирает боль, но помогает справляться. Арсений в жизнь вплывал медленно, не на скоростном катере с мотором, а сам по себе — усердно грёб часами и годами, завоёвывая каждый добровольно отдаваемый сантиметр личного пространства. Продвигался не спеша, не пытаясь забрать себе всё: время, внимание, чувства. На него, раскидывающего руки для объятий, всегда, всегда, всегда можно было опереться, как на недостающую бетонную стенку среди сотни картонных, когда кажется, что через шаг — пропасть. И Антон понимает, как же важно, блять, просто верить. Практически не озвучиваемая Арсом вера — вот то, что держит на плаву все долгие годы работы, все гастроли, все одинокие вечера. И ничто не сравнится с ней — никакие пустые обещания или дежурная поддержка, получаемые так часто и не дающие, по сути, ничего. Осознания накатывают одно за другим, и Шаст поворачивает голову — они соприкасаются лбами, и есть в этом моменте что-то такое, чего нельзя уловить в других. Со многими можно трахаться, вбиваясь в тело, но не многим можется и хочется позволять такую степень интимности, когда ни миллиметра между. — Сделай так ещё раз, — просит, бережно перехватывая чужую руку и доверительно укладывая её к себе на грудь. Арс вопросов не задаёт, и пальцы сминают футболку, а после проникают внутрь и вновь опускаются на сердце. Шаст физически чувствует удивлённый взгляд, и Арсений еле слышно, одними губами проговаривает: — Оно горит, — будто в подтверждение своих слов он покрывается румянцем и смотрит так открыто, что впору отводить глаза в пол от неловкости, но — не хочется. — Мне стоит объяснять или?.. Арс перебивает его и произносит короткое, но такое отрезвляющее и вселяющее потерянную когда-то надежду: — Я тоже, Шаст, я тоже. И Антону становится понятно, что любовь бывает не напоказ — она личная, неприметная для многих, своя; и что сердце не просто качает густую и горячую кровь — оно позволяет ощущать то, что, возможно, не оформилось ещё в голове. Арсений — не врач, но своими словами залечивает трещины и раны, восстанавливает руины, собирает осколки. Позже, вечером, он держит Шаста за руку и монотонно поглаживает костяшки, пока тот звонит Ире, честно и без прикрас объясняясь в том, в чём должен был ещё давно.