три. шесть. девять

Петины пальцы судорожно скользят по двери громовской парадной, осторожно касаясь потёртых кнопок на железном замке. Три. Он проделывал этот трюк, казалось бы, уже сотню раз, а каждый — всё равно как первый. Шесть. Пальцы подрагивают, будто его снова накрыло на отходосах. Девять. Ебаная кнопка, как обычно, заела, пришлось уебать кулаком по двери. И как это громовские соседи его до сих пор ещё не заложили Игорю, с такими-то выкрутасами? Он же злостный нарушитель тишины и порядка в их образцово-показательном «колодце». Поднимался на четвёртый этаж, как кот, тихо и почти незаметно, чтобы, не дай бог, ни на кого не напороться среди бела дня. Но даже если это вдруг снова случится, у Хазина уже были готовы самые разные изощрённые отмазки, особенно для Матвеича, что жил на этаж ниже, прямо под Игорем. Только в первые пару раз Пете это показалось забавным: чувствовать себя шпионом или ниндзя, проникая в громовскую квартиру и старательно не оставляя в ней следов, незаметно и аккуратно. А вот потом, раз, наверное, на третий, он уже почувствовал себя ебланом, но остановиться не смог. Ему просто надо было, его ломало без Игоря, выкручивая суставы как от наркоты. И Петя поддавался, шёл на поводу у своих больных желаний. Понимал ведь, каким дебилом выглядит, и всё равно каждый раз шёл. Он — больной наркоман, ему простительно, по крайней мере, так Хазин пытался себя оправдывать, когда разум всё-таки брал над ним верх. Всё внутри как-то сжимается от необъяснимой боли этих десяти шагов, которые около года они ступали вместе. Петя понимал, почему всё так сложилось, почему так резко оборвалось. И ни в коем случае не осуждал никого, кроме себя. Во всём виноват был он. Пётр Юрьевич Хазин. Он! Может, потому он его потерять боится, что Игорь для него последнее что-то хорошее и единственное нормальное в этом мире, где сплошь у Хазина наркота, рейды, тёлки какие-то, не стоящие внимания, по типу Ксении, срачи с отцом, и так по кругу. И Петя подсознательно боится осуждения именно от Игоря, потому что страшно разочаровать того единственного человека, которым ты сам восхищаешься, что ли. Петя завидует Игорю, думая о том, что Грому никто не указывает, как жить и что делать. У Грома нет отца и он свободен, а у Пети отец есть и он чувствует себя, словно цепями скован. А ведь Петька в какой-то момент даже думал, что у него появился шанс начать всё сначала, что у него может быть будущее, а не чертов план-капкан сторчаться до тридцати и сдохнуть где-нибудь в своей квартире недалеко от Патриков. Обрубили они всё сами, Хазин «топор» занёс в каком-то необъяснимом душевном порыве, а Гром чего, он только поспособствовал, дровишек подкинул. Закончить всё, что они так долго и кропотливо строили на какой-то ссоре было слишком… жестоко? Глупо? Петя не смог найти слов ни в тот момент, ни сейчас. Странно, что Гром до сих пор не поменял замки. Хотя, чего удивляться-то, Игорь из тех людей, которые живут прошлым, это Петя мог бы держаться за настоящее, смотреть в будущее. Ключевым здесь всё же оказалось «мог бы». Если бы кто-то из его родных, коллег или, может быть, даже немногочисленных друзей узнал, что Пётр Юрич-то, оказывается, в сталкеры заделался, мало того, что засмеяли, так ещё и не поверили бы. Правда жизни была, откровенно говоря, хуёвой. Раньше Пете казалось, что отпустить прошлое не так уж и сложно; множество университетских, московских друзей перестало поддерживать связь друг с другом, такие неловкие и неуверенные разрывы с бывшими. Но расставание с Громом ударило столь резко, что едва не сломало ребра. Хазин не сразу понял, что это настоящая любовь, относился к ней с недоверием, опаской, постоянно проверяя на прочность. Возможно, сейчас было бы всё по-другому, возможно, они были бы вместе. Если бы не очередная глупая ссора. Дверь в квартиру открывается не так быстро, как ему бы хотелось, Пете в какой-то момент становится страшно, неужели Игорь поменял замки. Игорь… Хазин обожал его называть полным именем, а ещё лучше по фамилии, а Гром в ответ целовал в губы. Когда-то всё было по-другому. В квартире пусто. Не удивительно, ведь он только с рейда, а Игорь всё ещё торчит на работе. Трудоголик хуев! Петя проверяет холодильник скорее на автомате, чтобы убедиться, что там всё так же пусто, боится увидеть там чей-то умело приготовленный суп или какое-нибудь заебатое блюдо на уровне мишленовского ресторана, но натыкается лишь на засохшую гречу и сосиски, грустно усмехаясь. Никого. До сих пор никого. Уже больше года прошло, а он никого не нашел. Либо они всё ещё не живут вместе, и она приходит к нему лишь на ночь. Почему не «он»? Игорь вряд ли бы решился сойтись с мужчиной, Петя до сих пор помнил, как Гром клялся и божился, что больше никогда никого к себе не подпустит, если они вдруг… Вдруг. Сука. Мысли о том, как Игорь, его Игорь трахается с кем-то другим, настолько засели в голове, что их тяжело заглушить. Он ничего лучше не придумал, кроме как достать початую бутылку вискаря, наливая себе совсем немного, так, чтобы не заметил, убирая спиртное обратно в потрёпанный шкаф. В фильмах обычно вискарь разбавляли чем-то, чтобы скрыть следы преступления, но убивать столь превосходный алкоголь было ещё большим злодеянием, чем тихое воровство. Ноги сами привели его в спальню. Когда-то их общую. Гром избавился от совместных фотографий, убрав их в дальний ящик, и теперь на стенах висели какие-то старые диски, плакаты, политическая карта мира и огромная пробковая доска, подаренная Петей на какой-то праздник. А всё почему? Чтобы великий гений сыска не марал витражное окно, от которого у Хазина каждый раз всё замирало внутри. Сколько времени прошло, а Гром так и не решился снова что-нибудь приклеить на окно. Открыв шкаф, Петя осторожно вытаскивает громовский любимый свитер, прижимая его к себе, вдыхая аромат. Скучает, как же он, сука, по нему скучает! Допив остатки виски в стакане и скинув пальто на потертый диван, снова нюхает свитер, вдыхая полной грудью такой родной запах, будто снова пытается снюхать дорогу. Тихо смеётся, придурок. Возвращается к кровати, заваливаясь прямо в одежде со свитером в руках, смотрит на ту самую пробковую доску. Гром ведёт новое расследование, ищет Чумного доктора, как его успели прозвать в народе. А ведь он больше похож на психа-поджигателя, чем на чумного и уж тем более на доктора, всё дело в посыле и той самой маске, чтоб её черт побрал. Пете снова хочется опрокинуть хотя бы стопочку вискаря, но лучше этого не делать, нужно уйти так же, как и всегда, тихо и незаметно. Сегодня их годовщина. Была бы. А теперь это лишь повод, чтобы напиться. Петя снова начал таскаться по клубам, не только с рейдами, но и в личных целях, бухал по-черному периодически, пил почти до сблева и едва держась на ногах, чтобы хоть на несколько минут забыться, почувствовать облегчение. Стереть Грома из памяти стоило дорого: тяжелого утра в чужой постели, мук совести и отвращения к самому себе. Забавно, что спал Петя чаще у каких-то знакомых, до секса почти не доходило. Он всё ещё чувствовал, что принадлежит Грому. До сих пор это ощущал. Наивный. Отсутствие сна около суток, затянувшийся рейд, громовская квартира, их кровать и выпитый виски, — всё это действовало на него как снотворное, медленно растекаясь в крови и придавая этим страданиям какой-то особенный привкус. Тепло, его запах от свитера. Петя снова чувствовал себя дома. В его квартире на Чернышевского не так, там совсем не по-домашнему, там пусто, без души и всё пахнет бутафорией. Вся его жизнь — сплошная бутафория. В его квартире всё по-другому… Щелчок замка и скрип открывающейся двери заставили резко распахнуть глаза и посмотреть на телефон. Сон у Пети последнее время был чутким. Блять, блять, блять… Он просто… просто уснул! Неужели впервые за всё время произошла осечка? Весь его выверенный план рухнул, и в этом был виноват он сам. Петя снова всё испортил. Высунуться из спальни он не решается до последнего, пытается оттянуть тот самый неловкий момент, когда ему придется посмотреть Грому в глаза, что-то сказать. Хорошо, что свет был не выключен, а дверь заперта, но ведь его челси стояли на обувной полке, пальто валялось на диване, а он… — Петь? — его голос тихий, немного обеспокоенный, такой родной, что у Хазина дар речи отняло. Сука… Почему так сложно-то? Глубоко выдохнув, он поднялся с кровати, вышел на кухню, сдаваясь с повинной. Пора бы уже с этим покончить. — Игорь, прости, я… я за вещами приехал, думал, заберу, пока ты в управлении, и я… — Хазин замер на полуслове, так как Гром просто преградил собой выдох. Пете как-то неловко смотреть ему в глаза, когда он так нагло врёт. Он даже не понял, как его прошибла дрожь, а мурашки заскользили по спине, застревая где-то в пояснице. Каждый взгляд Грома для него как удар под дых. — И ты решил забрать мой свитер? — спрашивает, скрестив руки на груди, смотрит на него насмешливо. Словно между ними нет такого давящего напряжения. — Я бы забрал тебя, но если ты позволишь забрать свитер, то… — Петя не гнушается нести всякую чушь, мельком зыркнув на Грома. Уставший, осунувшийся, с мешками под глазами от явного недосыпания. Да, Хазин выглядел не лучше, но… Это же Игорь, его Игорь, черт возьми! — Петь, раз такое дело… — майор помрачнел. — Может, поговорим? — Ну, я слушаю. — На кухне, — чеканит строго. — Игорь, мне уже в управление пора, я тороплюсь, — врёт, пытаясь найти оправдание, никуда ему не надо, и Гром это прекрасно знает. Знает, что у Хазина выходной. — На кухню, или я сам тебя туда понесу. Петя делает всё, как сказал Игорь, достаёт из карманов пачку сигарет с зажигалкой, на табурет садится, не боясь свалится, прикуривает, пока Гром ставит на газ эмалированный чайник, достает кастрюльку, набирает воду. Будут пельмени. — И давно ты так питаешься? — не выдерживает Петя, едким дымом затягивается. — Ты же знаешь, — слегка огрызаясь, Игорь оглядывает его, сощурившись. Да уж, Петя знает, возможно даже больше, чем думает Игорь. И про стиралку, деньги на которую до сих пор лежат в ящике, и про ремонт, который он никогда не сделает, про отца его, и про напарника, и про то, как он умер, про пулю он тоже знает, которую мелкий Игорь из отцовского табельного украл. Петя знает всё… — Хочешь, я могу картошки пожарить? — вздохнув, спрашивает Хазин, оглядывая скудный ужин, который, возможно, перепадёт и ему, сам тоже голодный, как волк, только сейчас это понял. — Хорошо, картошку чистишь сам. Петя ненавидел чистить картошку, но ради такого дела он готов почистить её даже самым тупым ножом. — Как скажешь. Всё там же стоит пакет с картошкой, передачкой от Прокопенко, ножи всё такие же тупые, а Гром всё такой же Гром. Ничего не изменилось после его ухода. Даже немного смешно. — Петь, я пошутил, — Игорь неловко отмахивается, но тут же хватает юркнувшего мимо Хазина, и тот оказывается в кольце рук с пакетом пельменей наперевес. — Да ладно, мне ж несложно… — Сядь… — Да Игорь, ты чего? Это ж картошка… — Блять, тебе сложно сесть? Они в гляделки играют, как Пете кажется, вот только в этой игре с треском проигрывают оба. Взгляд друг от друга отводят, пытаясь понять, что вообще происходит. И если Гром ничего не понимает, то Хазин и подавно. Опять он виноват. Потому что надо было не валяться на кровати, а по съёбам давать. — Сядь, к херам этот ужин, мы поговорить должны, — Игорю, во всяком случае, эта встреча кажется правильной. Петя всё-таки садится, слыша скрежет табуретки. А через полсекунды Грома видит, сидящего рядом. Так что между ними только ничтожный угол стола остаётся. Слишком близко для «простого разговора». Но кто сказал, что их ждёт что-то простое? — Давно ты вот так ходишь сюда? — спрашивает Гром, избегая прямого «ко мне». Потому что ему до сих пор мысленно тяжело было говорить о том, что он здесь живёт один. Эта квартира воспринималась им как их общая с Петей. Хазин чувствует, что язык к нёбу прилипает от этого вопроса. Отвечать страшно, потому что реальную цифру своих таких прогулок он помнит, но сказать её — глупо. Потому что каждый раз будет означать, что он уходил. Трусил, не дожидаясь Игоря. — Бывало… пару-тройку раз, — и опять решает соврать. За это тоже готов язык себе прикусить, потому что когда-то его ложь и положила начало обрушевшемуся счастью. Оно оказалось карточным домиком, потому что не смогло выдержать порыв ссоры. Бури, пронесшейся между ними. Потому что ложь туда проникла и отравила всё хорошее. — А если честно? Игорь до сих пор, что ли, различает, когда Петя врёт? Да, до сих пор. Всегда различал. Хотя когда-то купился на его ложь, но потом они оба поплатились разрывом: Петя за враньё, Игорь за доверие. — Гром, извини, я не… — Петь, ты хоть и мент, но я тоже не лох, — произносит Игорь. Хотя, наверное, в этом утверждении есть доля вранья. Он чувствовал себя лохом после того, как позволил всему вот так просто распасться. И, чего греха таить, тоже жалел. — Ты сюда приходишь уже в двадцать восьмой раз, — чеканит. И у Пети дыхание снова перехватывает. Откуда?… Отрицать что-либо было глупо. Да, он приходил к нему снова и снова, даже чаще, чем об этом знал Гром. Видимо, кто-то из соседей тот ещё сыщик, блять. — Допустим. Ответ односложный, потому что сказать-то больше и нечего. — Взлом с проникновением… — Не пизди, тут без взлома, ты до сих пор так и не поменял замки! — Петя вскидывается, но Игорь готов ко всему, даже к таким закидонам, хватая Хазина за запястье, лишь бы снова не ушел. — Почему? — Что? Замки не сменил? — Петя только еле заметно кивает. — Ждал, когда ты вернёшься. Матвеич сказал, что ко мне днём кто-то ходит. Узнал тебя. Сказал, торчишь здесь часа по два-три и уходишь. — Какой внимательный Матвеич. — Внимательнее тебя, Петь, — Игорь отворачивается, взгляд отводит. — В смысле? — А ты ничего не понимаешь? Петя понимает. Да, понимает, что облажался. По полной. Наверное, когда-нибудь это бы случилось, всё тайное становится явным, но… — Чего именно я не понимаю? — на дурачка соскакивает. — Того, что с нами творится. Сердце у Пети стучит так, что ему кажется, будто ещё немножко, и он оглохнет от этого шума. Тахикардия ебашит, адреналин в крови, а ощущения примерно такие, будто он снова приехал на рейд. — Пиздец творится, Гром. Да, я виноват, я! — голос срывается на крик, кулаки сжаты до побелевших костяшек. Петя злится только на себя и на безысходность ситуации. — Во всей этой хуйне, что с нами произошла. Блять, мы ведь даже сошлись с тобой из-за меня, потому что я сам к тебе приполз. Всегда приползаю… — Петь… Петенька, ты чего, — Гром тянет его за запястье к себе, осторожно утягивая в объятия. — Ты же знаешь, что это не так, и я знаю, перестань. Хазина натурально потряхивает, мелкая дрожь пробралась не только под кожу, но и в сознание к Игорю. Придурки. Виноваты всегда оба. — Ещё ведь не поздно что-то исправить, правда? — Игорь знает это и верит. — Петь… Из жизненного опыта выплывает одна истина: поздно — это не касательно времени. Поздно – это когда уже не с кем и не к кому, когда всё, что остаётся – это узенькая могилка на кладбище. А он живой, и Петя тоже. Хотя последние полтора года они не жили. По-настоящему ни дня не жили с той ссоры. Гори оно всё синим пламенем… — Ты серьёзно? — Пете кажется, что он сейчас точно задохнётся, как астматик. Только приступ вызывает в нём осознание, что есть шанс вернуться, что есть возможность снова быть дома. И когда Игорь так улыбается, тепло и по-домашнему, со своей ямочкой в уголке губ, по которой Петя так тосковал, и со взглядом, в котором только искренность, Хазину хочется просто вернуться на полтора года назад и забить себя до полусмерти, восклицая: стоило оно того, придурок?! Ложь твоя – кайф мимолётный – стоили?! — А ты думал, я тебе свою кофту отдам? — Игорь смеётся хрипло, потому что у него самого в горле ком. — Пойдем, нужно пельмени сварить, а то ещё немного и это будет один сплошной комок теста, — Петя опомнился первым, отстраняясь. Как же ему было пофиг на те пельмени, а вот к раковине пробиться бы не мешало: умыться, смыть напряжение и как-то прийти в себя. Ему ведь только что дали шанс всё исправить, проделать работу над ошибками, и он со всей силы будет за него хвататься. Петя поставил кастрюлю на плиту, зажёг газ и был тут же утянут Игорем к нему на колени. Умиротворение, спокойствие, старый фонд, пельмени, Игорь… Что ещё Хазину нужно было для счастья? Любовь. Она тоже у них была… есть. — Посмотри на меня, — едва отстранившись, Игорь заглядывает в его глаза, словно в душу, пронзая насквозь. — Тебе стоит побриться, — Петя ласково касается пальцами несильной щетины, — слишком колючий. — Ты любишь меня колючего, — возражает Гром, едва целуя кончик носа. — Люблю. Но ты выглядишь как алкоголик, если не хуже, — смеясь, Петя расслабленно выдыхает, не веря своему счастью. Что это получается, у них и правда всё… налаживается? — Знаешь, на кого ты похож в этом свитере? — усмехаясь, спрашивает Гром, аккуратно целуя Хазина куда-то в шею, потом чуть выше, за ухом. — На кого? — На мужа алкоголика. — Дебил. — Не спорю. — Но, знаешь, Игорь, я тоже недалеко ушёл, — Гром в ответ усмехается, думая над двусмысленностью этой фразы. Петя далеко и не уходил. Он возвращался. Двадцать семь раз возвращался и уходил, а удача улыбнулась только теперь, чтоб на двадцать восьмой попытке его наконец-то застал Игорь. — Ты прости меня, — слова вырываются, Петя тараторит, хватая его за плечи, — я правда идиотом был, и не скажу, что сильно поумнел, но мне настолько паршиво было всё это время без тебя, что я… — Петь, — Игорь ему палец на губы кладёт. Теплые и мягкие, в отличие от своих. У него обветренные. Но Петя Игоря любым любит, даже с его колючками. — Ты про амнезию что-то слышал? — Слышал, — не совсем ведь тупой. — Так вот, давай забудем, а? Как будто не было этих полутора лет. Как выкипала вода из кастрюли, как выпрыгивали пельмени, никто уже этого не замечал, впиваясь друг в друга пальцами, губами, всем. Дыхание сбилось практически сразу от переизбытка чувств. Они были слишком поглощены друг другом, чтобы отвлечься хоть на секунду. — Газ, нужно выключить газ, Петь. — Ты всё такой же душный, Игорёк, — снимая с него свитер, Петя отпускает его всего лишь на секунду, чтобы закрутить залитые конфорки. — Люблю тебя.