astérisques

taste me, the salty tears on my cheek.

that’s what a year-long headache does to you.

i’m not okay, i feel so scattered,

don’t say i’m all that matters,

leave me… deja vu.

if you need me, wanna see me,

you better hurry

i’m leaving soon. 

billie eilish – listen before i go. 

★

у донхека всегда светится взгляд.  нет, правда. марк всегда всматривается и видит там маленькие лампочки… а может это светлячки; в чёрной мгле он видит что-то живое, словно поселившееся у донхека в зрачках, питающееся мыслями из донхекового мозга, чтобы гореть, светиться ярче.  у донхека медовая кожа, кремово-светлые волосы, и родинки россыпью по всему лицу, шее, плечам – марку когда-то так хотелось знать, по всему телу ли – а ещё у него всегда блёстки на веках, небрежно нанесённые пальцем, и выведенные маленькие стрелки коричневой подводкой. у него блеск на губах, что марку иногда хотелось стереть собственными. у него едва заметные серьги в виде золотых звёздочек: иногда старшему кажется, что парень зависим от звёзд; его гардероб заполнен объектами одежды с звёздочками: так нежно говорит донхек. к примеру его топ – вспоминает марк, когда сидит у себя в кресле и бессмысленно пялится в собственную книжку по химии. да, – думает он. его топ с звёздочкой посередине, который донхек надевал, когда его совершеннолетний друг (вроде, его звали тэен?) предложил протащить их с марком в клуб, пока они несовершеннолетние. он был так красив, буквально светился. а ещё марк ненароком вспоминает любимую книгу донхека – сборник теорий о космосе, что подарил ему его отец, которого давно рядом с ним нет. донхек иногда сдаётся и плачет у марка на коленях головой, когда решает показать ему картинки с той книги в сотый раз и поговорить с ним о звёздах: марк временами садится и включает ноутбук, читает статьи, лишь бы донхек улыбался и чувствовал, что ему интересно – ведь так и есть. ему интересно всё, что связано с тем, кого он так сильно любит, с воздыханием.   донхек плаксивый. он плачет, на самом деле, почти постоянно – когда он слишком много смеётся его голова начинает неистово болеть, и он укладывает ладони на собственные виски, перебираясь ими на затылок, говорит: – мне так плохо, – слезливо и жалко звучит из под одеяла, когда он прячется под него и скручивается в комочек, ведь больно. марк обнимает его за плечи, целуя в лоб, ведь он понимает – он всё понимает, он всё знает. а ещё он плачет, когда в магазине у него начинаются обморочные эпизоды. это одно из самых дискомфортных для него вещей, и марк стоит рядом, пока светловолосая макушка опускается возле стенда с конфетами, садится на полу и роняет голову на марково колено – потерял сознание. он может очнуться в течении двадцати секунд, смеясь нервно, чувствуя как слезятся его глаза и дрожащим голосом говоря «почему именно сейчас?» и теряя сознание снова. тогда уже марк опускает руки, точно в время, когда донхек роняет голову в его ладони.  он вспоминает, когда впервые видит донхеково тело…  ★ – я пьян, – напоминает донхек, когда марк смотрит на него снизу-вверх; он уже не знает, как давно они сели за стол, выпивая несколько бокалов вина, и не знает, сколько точно они выпили – и он точно-точно не знает, когда донхек забрался на его бёдра, стёр свой вишнёвый тинт в поцелуях, оставил след этой же помады на марковой шее, ключицах. донхек как дикий зверёк – с рыже-красными волосами, что тот неровно выкрасил около недели назад – нечего ему терять– размазанной к чертям помадой и странно лисьим взглядом, от которого по плечам марка пробегаются мурашки. – спасибо что ставишь меня перед фактом, я знаю.  а марк – как забитый в угол, хитрой и голодной лисой зайчик, белый и невинный, боящийся того, что сейчас его съедят. – а ты знаешь… – тихо звучит в ответ, когда донхек заправляет прядь за ухо и опускается к чужой шее снова. – что мне очень жарко? можно я сниму футболку?  – хёк-и.. хватит разговаривать, пожалуйста, умоляю, замолчи, – парирует марк и отводит резко взгляд, ведь он не выдерживает такого давления. он его смущает. ему хочется дрожать, (или он уже дрожит?) спрятаться куда-нибудь подальше и поглубже, так, чтобы не нашли – в норку хочется. – сними. донхек улыбается и снимает. молча.  на секунду, когда марк смотрит на него у него что-то укалывает в груди. первым делом он замечает катетер.  катетер, на котором сверху – пластырь в форме звёздочки. он чуть ниже плеча – марк видел его выпирающие очертания, когда донхек приходил, летом, в тонкой рубашке к нему в кафе, посмеяться с того, что тот подрабатывает, пока донхеку всё оплачивают и он не может работать по состоянию здоровья. марк смотрит на него и понимает, что донхек сам, в целом, куча созвездий – такой красивый.  он малость нездорово худощавый – у него выступают рёбра и острые, но красивые ключицы. он выглядит таким хрупким, как хрустальная ваза: уронишь – так разобьется, что не склеишь назад.  – ты очаровательный, – тихо роняет марк, тяжело выговаривая слова от кома в горле. донхек закатывает глаза и тянется за очередным поцелуем, получая его – теплым, мягким и самым любящим на свете.  ★ когда донхека забрали в больницу – что, в принципе, делают раз в несколько месяцев, когда его состояние ухудшается – марк чувствует себя тревожно. он заходит в палату только через пару дней после того, как комната донхека – с проектором звёздного неба, что ему подарил марк – пустеет; донхек может принимать гостей лишь по выходным, а ложится он, почему-то, всегда по четвергам.  на дворе начало декабря, сквозь слой мороза и прилипших снежинок сквозь окно ничего не видно, а тут так тепло, красиво: это личная палата донхека еще с детства. здесь порядок – у него стоит столик с таблетками и лекарствами по одну сторону кровати, а по другую стоит столик, где лежит его скетчбук, карандаши и канцелярский нож, чтобы заточить их; у него мягкое, нежно розовое одеяло, что ему подарила мама, когда он впервые сюда ложился, а стена над его головой – просто невероятна.  здесь рисунки всех, кого донхек любит. марковы нелепые рисунки, карикатуры ренджуна, его лучшего друга; звёздное небо его матери – она прекрасная женщина и невероятная художница; здесь портрет донхека от тэёна, и это лишь недавние рисунки, прикрепленные кнопочками сверху старых – огромного слоя, образовавшегося сквозь года, и эти все рисунки – уже донхековы. и их очень, очень много, ведь они сохранены здесь вплоть с детства. эта палата донхеку как второй дом, и марк это прекрасно знает.  – как ты себя чувствуешь? – марк присаживается на излюбленный стул рядом с койкой, переступая провод, что присоединён к катетеру, второму, на донхековой руке – его маленький путеводитель в жизнь.  – я проспал все эти два дня, не просыпаясь, а сынван забыла меня проверять и когда зашла сюда подумала, что я умер, потому-что я очень сильно побледнел и выглядел так, будто не дышу. – выливает донхек с тяжелым вздохом. он действительно бледнее, чем обычно – карамель с его кожи словно стаяла, с наступлением холодов состояние донхека всегда ухудшалось. марк чешет затылок, тяжело уставляясь куда-то в пол. ему всегда не нравилось то, как сынван – донхекова близкая медсестра, что взяла за него ответственность здесь – забывчива. а если донхек и вправду умрет, а она его снова забудет проверить?  – всё будет хорошо, помнишь? – тихо говорит марк. – помню, – звучит в ответ еще тише, с ноткой сомнения. марк не видит светлячков в его глазах, и ему чертовски страшно от этого. когда марк приезжает домой, он обходит вопросы мамы о самочувствии донхека обычным и привычным «не очень»; его мама относится к донхеку, как к собственному сыну и всегда переживает за него. он ест, а потом, когда время уже за два часа ночи, долго сидит возле унитаза на полу – стресс не позволяет желудку принимать пищу, выталкивая её последнюю неделю, хотя ничего страшного и не произошло.  ★ в один день марк стоит на пороге палаты и не чувствует из неё тепла – окно открыто настежь. его взгляд растерянно метается – мама донхека резкими движениями складывает одеяло, что она ему подарила, прижимая к своему лицу и громко, навзрыд плача; медсестры, вместе с сынван, что оборачивается на марка, выглядя так, будто она только что случайно сожгла эту больницу к чертям собачьим – виновато – снимают рисунки со стены, почти последние. здесь чертовски холодно и марк не понимает, что происходит.  – что… где донхек? – он обращается как раз к сынван, что единственная обратила на него внимание. она подходит и с сожалением смотрит на марка, сглатывая – бедняжка. она здесь всегда как новенькая, словно стажёрка, хоть она здесь уже и очень, очень долго. – ночью ему было очень плохо, поэтому ему заменили катетер и поставили два новых, и сменили питатель, но… там была кнопка, и…  она поджимает губы, отводя взгляд в сторону. – он выключил его. она вздыхает, возвращая взгляд назад, укладывая ладонь на чужое плечо. взгляд марка постепенно меркнет, тот огонек от того, что он сейчас встретится со своим возлюбленным – не успел.  – зачем он это сделал?! – звучит громко от матери донхека, и сынван подбегает к ней, когда заметно, что у той начинается истерика от шока: она берет ее под руку и почти что ловит, когда та падает на пол. – госпожа ли, пойдёмте в коридор, мы сделаем вам чай, хорошо? – та уводит её, обходя марка, что так и стоит на пороге, глядя в пустоту. он не слышит абсолютно ничего, кроме шума в своих ушах. он сделал… что? зачем?…