what's in a name?

Йеджи достаёт потрёпанный пистолет из кобуры, протягивает его Рюджин и широко улыбается. Рюджин заметно теряется, ничего не понимая. Это должна была быть очередная, ничем не примечательная вылазка за припасами — поиск ещё не зачищенного ими продуктового магазина, где они возьмут всё съедобное, что влезет в карманы и рюкзак, а потом уйдут оттуда до наступления заката. Вот так — просто, быстро и легко. Конечно, проблемы начались с того, что они достаточно поздно до сюда добрались. На полпути у них сломалась машина. Они решили выяснить, что с ней не так, но, поскольку Рюджин и Йеджи были лишь студентками, а не опытными механиками, им понадобилось гораздо больше времени, чтобы вновь привести машину в движение. К тому моменту, как они смогли насобирать припасов с и так уже опустевших полок, дело близилось к закату. Им также пришлось остановиться и на заправке, зная, что у них останется лишь пару минут до полного наступления темноты. Но все эти риски были высчитаны заранее. Они наизусть знали местность, все закоулки и более-менее безопасные пути отхода. Они были защищены настолько, насколько это было возможно в пределах апокалипсиса; и, наверное, именно поэтому они решили поехать объездной дорогой, останавливаясь у ранее неизученной заправки. Рюджин не знает, когда же всё пошло не так; может быть тогда, когда они решили не проверять, пуста ли заправка, или тогда, когда она оставила Йеджи одну, пристегнутую к водительскому сидению машины; Йеджи лишь кратко кивнула, уж больно счастливо напевая незамысловатую песенку, ранее спетую Рюджин во время утреннего приёма душа. Всё, что она знает, это то, что никто и ничто не должно было помешать им на этой грёбаной заправке. Рюджин повторяет в голове мысль о том, что они были слишком самоуверенны, изо всех сил игнорируя пистолет и протянутую руку Йеджи. Рюджин постоянно ругает их обеих за излишнюю доверчивость в том мире, где даже мертвецы до конца мёртвыми не остаются. Она даже не слышала, как они подошли к ним. Но она слышала, как Йеджи наспех вылетела из машины и захлопнула водительскую дверь, отчего Рюджин резко обернулась, желая отчитать её, приказать просто подождать в машине, оставаясь в безопасности, пока Рюджин не найдёт канистру с бензином. Но, вместо этого, Рюджин столкнулась лицом к лицу с ходячим; за мгновение она успела замахнуться битой над его головой и отпрыгнуть подальше, не понимая, куда же пропала из её виду Йеджи. Ни Рюджин, ни Йеджи не могли окликнуть друг друга (инстинкт, который им пришлось побороть, чтобы не привлекать внимания большего количества ходячих), поэтому Шин не могла знать наверняка, где же девушка. Она даже не могла знать, что позади на неё бежал ещё один, пока Йеджи не врезалась в девушку, сбивая с ног. К тому моменту, как Рюджин вскакивает на ноги, всё уже заканчивается. Последний, потенциальный убийца Рюджин, падает от удара ломом, брызжа густой тёмной кровью прямо на обувь Йеджи. Рюджин считает, что им повезло, хочет уж было лезть в карман за картой, чтобы пометить эту заправку опасной, прежде чем отправиться домой до наступления кромешной темноты. И, за всё это краткое время, она ни разу даже не задумалась о том, что, возможно, путь домой ей предстоит преодолеть в одиночку. — Он успел схватить меня, — спокойно объясняет Йеджи. — Я думала, что успею, пока он… Она замолкает, а взгляд томно опускается на протянутый пистолет; улыбка медленно сходит с её лица. Рюджин никогда в жизни не видела её такой напуганной, отчего тут же хочется прижаться к ней, схватить за щёки и стереть всю тревогу с её милой нахмуренной мордашки, ободряюще заявляя, что всё в порядке. Она делает шаг вперёд. Йеджи неуверенно смотрит ей в глаза, качая головой. — Где? — требует Рюджин, стараясь не повышать голоса; в ушах звенит, и девушка даже не слышит саму себя. «Только не Йеджи» — думает она, не в силах поверить, что мир может быть настолько жесток. Но это можно было предугадать, ведь шесть лет назад, когда всё это только началось, их было пятеро. Потом четверо. А потом трое. Уже прошёл целый год с того, как остались только они с Йеджи. Рюджин не может понять, что это значит, как ей быть, и почему ей вновь приходится кого-то терять. — Левое плечо, — шепчет Йеджи, вновь переводя взгляд на пистолет, будто это является единственным и правильным выходом из ситуации. И… нет. Ни за что на свете. За исключением того, что это действительно единственно правильное решение. Тени сгущаются вокруг пока что пустынной заправки, свет от неоновой вывески над ними жалобно мерцает, и Рюджин, наконец-то, видит. Йеджи истекает кровью; истекает там, где никогда не должна была. Йеджи судорожно вздыхает: — Не думаю, что смогу перебороть страх и сделать это сама, — она поднимает взор с дула пистолета, отчего Рюджин пятится назад. — Ты должна застрелить меня, Рюджинни. Рюджин бездумно смотрит на неё, так опустошённо и ошарашено, что её мозг просто не в силах поверить в то, что её просит об этом Йеджи; она не хочет потерять её именно так. Йеджи вновь берёт пистолет за ствол, протягивая его Рюджин: — Пожалуйста, — изо всех сил умоляет она, вскидывая брови, пока голос дрожит, пытаясь достучаться до шатенки. — Ради меня? Мы ведь обещали, помнишь? Рюджин знает, что это правильный поступок. Она верит фактам, подтверждённым доказательствами. Ведь всё это очевидно: лишний шум — приманка для ходячих; солнечный свет — их замедление; укус — смертный приговор. Йеджи не жилец с тех пор, как гнилые зубы вонзились ей в плечо, отравляя организм и рисуя полную безысходность на её прекрасном лице. Она смотрит на пистолет. В руке он будет холоден, тяжёл от веса чистого металла и двух пуль. Двух. По одной на каждую. Потому что есть ещё один факт, который стоит наравне с её заметками по выживанию; этот факт подтверждается из разу в раз, год за годом, подпитывается кровью и очередной нежеланной гибелью товарища: Рюджин не сможет жить без Йеджи.

***

— Нет. Сердце Йеджи разрывается: — Пожалуйста, я прошу тебя, — вновь умоляет она, не в силах переварить даже мысли о том, что ей сохранят жизнь. Рюджин ловко уворачивается от пистолета, будто от руки ходячего, будто от отравы или смерти, которая настигнет не только Йеджи, но и её саму. Рюджин отшатывается назад и, выпрямившись, задирает подбородок. Такая гордая, дерзкая и очень, очень красивая. Йеджи считывает горькую ярость в каждой клеточке её прекрасного лица, и Хван ненавидит, презирает себя за то, что позволяет Рюджин находится рядом с ней, ведь Йеджи не знает, сколько ей осталось; плечо начинает неприятно щипать, именно так, как не должна щипать обычная рана. — Ни за что, — шипит Рюджин. Шин тянется к вороту её рубашки, но на этот раз Йеджи успевает отпрянуть. Рюджин всё равно; она надвигается на неё, пока тонкие и холодные пальцы не начинают рвано цепляться за чужие пуговицы. Йеджи хватает её за запястья, сжимает сильно, чувствуя чужой участившийся пульс, который девушка так отчаянно прятала под стремительными движениями пальцев. — Перестань, — хрипит Йеджи. Рюджин стискивает зубы, рычит, пока тихая просьба Йеджи режет слух: — Я отказываюсь убивать тебя. Ты даже права не имеешь требовать от меня такое. Я не собираюсь этого делать, Йеджи. И Йеджи её понимает. Она ведь тоже не хочет умирать. Не просто же так она провела целых шесть лет в этом аду, пробираясь через все трудности жизни в апокалиптическом мире. Но, если бы ей выдалась такая участь, если бы другого выхода не было, если бы это был единственный путь… Всхлип подло срывается с губ, трясущиеся руки выпускают чужие запястья, позволяя Рюджин закончить начатое; она в страхе зажмуривает глаза, чувствует, как Шин дёргает шёлковую ткань, оголяя укушенную кожу прямо рядом с шеей. Она точно не помнит, как до такого дошло. Но ей кажется, что ходячий успел схватить её за рукав, притянуть к себе и одним мгновением приговорить её к скорой кончине. — У нас нет на это времени, — бормочет она. — Мы ведь не это обещали друг другу. — Помнишь, что мы услышали пару месяцев назад по радио? Йеджи распахивает глаза, видит то самое выражение лица стоящей напротив Рюджин, и её тонкая, как бумага, стена мужества тут же ломается, пока на глаза начинают набегать слёзы. Именно это выражение лица заставляет Йеджи довериться Рюджин, следовать за ней и за её безбашенными планами; именно этот взгляд заставляет её верить в то, что они свернут горы. — Не надо, — обессилено говорит она и качает головой, отказываясь верить в хороший исход. Рюджин прижимает кулак к её груди: — У них есть лекарство. Если мы успеем, то они смогут помочь тебе выкарабкаться. — Мы слишком далеко от этого лечебного центра. Ты это прекрасно знаешь. Именно поэтому мы решили никуда не уезжать, помнишь? Мы не успеем. Я не успею, — говорит Йеджи и тянется к кобуре, сжимая ствол пистолета настолько сильно, что он начинает впиваться ей в кожу. — А может и успеешь, — настаивает Рюджин, притягивая девушку ближе к себе. — Джихё прятала его целых три дня, пока она не… пока нам не пришлось… Йеджи прикусывает язык, пока не начинает чувствовать привкус железа. С того дня прошел год, и Йеджи до сих пор помнит всё так, будто это было вчера. То, как кричала Рюджин, когда её повалили на землю. То, каким обезумевшим и неживым был взгляд Джихё. То, как стальной лом в мгновение проломил её затылок. — Пожалуйста, Рюджинни, — снова умоляет ее Йеджи. — Я не хочу превращаться в одного из них. Я не хочу причинять тебе боль. Сердце Рюджин тут же пропускает удар: — Не заставляй меня делать этого, — говорит она так отчаянно, что Йеджи перестаёт дышать. — Я не хочу тебя терять. Я не хочу тебя убивать. Ты же сама не хочешь умирать, так ведь? Йеджи сжимает челюсть, опустошённая и злая на то, что Рюджин спрашивает её об этом напрямую: — Конечно нет, — рычит она. — Поэтому не умирай. Пожалуйста, не умирай. — Мы ведь обещали… — Придумай мне новое обещание, — перебивает её Рюджин, настойчиво требуя. — Пообещай выжить. Или хотя бы попытаться выжить. Если ты не доживешь до рассвета, то я… — голос предательски срывается, она задыхается, и грудная клетка Йеджи сжимается так сильно, будто ломает все рёбра, — я сделаю это, — шепчет она так невесомо, что Йеджи распознает эти слова только читая их по губам. Йеджи не знает, как сказать Рюджин о том, что она просит невозможного; что шанс безбожно мал; что каждая секунда на счету; что Йеджи вряд ли сможет предоставить ей достаточно времени, сохраняя сознание. Рюджин не должна так сильно надеяться на Йеджи. Она должна быть лучше, должна отказаться от ложных надежд, которые слишком заоблачны, чтобы быть правдой. Рюджин не должна требовать с неё таких обещаний, которые Йеджи вряд ли сможет сдержать. — Это так не похоже на тебя, — и это то, что в итоге говорит она, заметно дрожа. — Двенадцать часов. Это всё, о чём я тебя прошу. — И что будет, если я продержусь? — осмеливается спросить её Йеджи, отбрасывая свои страхи; отбрасывая то, в каком мире они живут. — Тогда это обещание вступит в силу. Йеджи рвано выдыхает, так измученно и напугано. Она обхватывает рукой ладонь Рюджин, разжимая тонкие пальцы один за другим. — Тогда тебе всё же стоит забрать у меня это, — она, наконец, распускает пальцы, оставляя рукоятку пистолета на раскрытой ладони Шин; Йеджи смиренно поднимает взгляд на шатенку. — Двенадцать часов. Слёзы тут же наворачиваются на глаза Рюджин, прежде чем она собирается с духом, тихо выдыхает и слабо кивает. Она разворачивается, крепко взявшись за рукоять пистолета. Когда она начинает резво двигаться в сторону машины, Йеджи шустро следует за ней.

***

11:28:09

Рюджин чувствует каждую потерянную секунду получасовой дороги домой. Она заходит в их маленький дом, то и дело напоминающий коробку из-под обуви; они нашли его пару месяцев назад. Рюджин нервно сглатывает, пока Йеджи бежит в сторону заднего двора, проверяя чёрный выход, который они забаррикадировали до выезда. Ей удаётся сдержаться и не проследовать прямо за девушкой, вместо этого направляясь в сторону их единственной спальни, будто двигаясь только с помощью мышечной памяти. Они проверяют дом и его окрестности молча, слаженно двигаясь от одной ловушки к другой, от окошка к окошку, от овощей к фруктам, которые успели посадить за время, проведённое вместе. Йеджи заходит в дом как раз в тот момент, когда Рюджин заслоняет входную дверь огромным листом фанеры, тут же закрывая засов на расхлябанную цепь, которую они так и не успели починить. Рюджин чувствует, как она стоит и смиренно ждёт за её спиной. И, если честно, ей почти не хочется оборачиваться, но она не знает никого другого, кто сможет помочь ей выбраться из тьмы, кто будет ей домом. Рюджин оборачивается, и Йеджи неуверенно улыбается ей, раскрывает правую руку для объятий и спокойно произносит: — Иди сюда. Рюджин прикусывает внутреннюю сторону щеки. Она и понять не может, как Йеджи может так улыбаться; она быстро сокращает расстояние между ними и опускает подбородок на здоровое плечо, её тело теснится к Йеджи то ли от привычки, то ли от нужды. Тепло растекается между лопаток, пока Йеджи нежно водит по её спине ладонью, пальцы невесомо проводят по шрамам, оставшимся после того, как Рюджин напоролась на колючую ограду пару лет назад, когда её тело было ещё не таким шустрым и ловким. — Мы справились, — бормочет Йеджи. Рюджин слышала эти слова бесчисленное количество раз. После каждой их вылазки в разрушенные дома и заброшенные магазины, она с нетерпением мечтала услышать данную фразу из уст уставшей и запыхавшейся, но довольной и гордой Йеджи, веря в то, что они действительно молодцы. И это первый раз, когда она им совершенно не верит. Но она кивает, ради надежды. — Мы справились, — повторяет она, и эти слова кажутся абсолютной пустышкой даже для её собственных ушей.

10:55:21

Йеджи плачет. Рюджин колеблется, замирая прямо у деревянной двери, её сердце падает в пятки. Она хочет помочь Йеджи обработать и перевязать укус, но Йеджи настаивает на том, что сначала умоется; Рюджин соглашается, смиренно ожидая у двери и прислушиваясь к звукам бегущей из крана воды. То, чего Рюджин не ожидает услышать — задыхающуюся от частых приглушённых всхлипываний Йеджи; она отчаянно пытается хватать ртом воздух, которого предательски не хватает в лёгких. Рюджин больно от услышанных звуков за дверью, к горлу подступает ком. Йеджи способна на многое. Она может всухую завалить ходячего, попросить Рюджин о невозможном, а также умолять о собственной смерти. Она может храбро и широко улыбнуться, открыться объятиям, крепко прижать к себе и позволить почувствовать себя дома, даже когда они обе потеряны и изнеможены. В такие моменты Рюджин вспоминает, что Йеджи может и сломаться, разлететься на куски прямо у неё на глазах, изливая душу и харкая слезами, будто в мире снова случился конец света. Но она же ведь человек, в конце-то концов. Рюджин упирается ладонью и лбом в холодную дверь. Она продолжает ждать.

10:45:33

На это действительно мерзко и невозможно смотреть. Кожа на шее Йеджи покраснела и опухла, рваные комья кожи и мяса будто пульсируют и бурлят. Кровь вокруг следов от зубов вялая и запёкшаяся, будто издевающаяся над телом Хван ещё больше. Йеджи шипит, когда Рюджин начинает осторожно тапать по хрупкой коже ваткой с перекисью. — Прости, — тихо извиняется она. Йеджи молчит. Рюджин обрабатывает рану так аккуратно, как только может, сжимая челюсти до выступающих желваков каждый раз, когда Йеджи впивается тонкими пальцами в подол её свитера. Она кажется такой маленькой и такой грустной, закутанной в большое махровое полотенце, с покрасневшими глазами, мокрыми от слёз щеками и с поджатыми от резкой и неприятной боли губами.

09:51:26

Рюджин заворачивает пару кусочков консервированного лосося в лист салата и протягивает Йеджи. Девушка нерешительно улыбается ей: — Это что? Ты почему это вдруг такая милая? Рюджин ухмыляется и засовывает предложенную ранее Йеджи еду себе в рот, жуя быстро и нахально, пока Хван не успевает возразить. — Эй! Это же было моё! — скулит Йеджи, дуясь. — Разве? Извини, не заметила твоего имени на листе салата. — Ты же сделала это для меня. — Разве?! — и Рюджин изо всех сил пытается проговорить это с максимально серьёзным лицом. Йеджи многострадально вздыхает, зная, что Рюджин ни за что не поверит в такую очевидную театральщину; на мгновение она забывает о перевязанной левой руке и тянется к палочкам, оставшимся в консервной банке. Секунда, и Йеджи крепко прижимает руку обратно к животу, пока Рюджин напуганно тянется к изнывающей от резкой боли Хван. Рюджин молчит, делает ещё один ролл и в этот раз аккуратно подносит его ко рту Йеджи, ожидая, пока девушка не дожует его полностью. — Я смогу тебя кормить, — шепчет она. — Думаю, что смогу к этому привыкнуть, — говорит Йеджи с дрожащей на губах ухмылкой. — С твоих рук еда всё равно в разы вкуснее.

07:23:59

— Йеджи? — Всё ещё здесь. Всё ещё я.

06:01:24

Рюджин массирует виски и уныло оглядывает карту, раскинутую на полу их с Йеджи спальни. Девушка прикидывает все возможные маршруты, пытается найти лучший и самый быстрый из них, просматривая даже самые маленькие улочки при едва мерцающем свете маленькой лампадки. Йеджи даже пытается ей помочь, но позже замолкает, когда понимает, что не существует быстрого и в то же время самого безопасного маршрута. Есть прямая дорога, которая поможет преодолеть целых две трети пути, учитывая их полный бак бензина, но эта дорога вьётся через населённые пункты со всевозможными уровнями опасности. Рюджин хочет выбрать именно эту дорогу, потому что для неё в приоритете то, как скоро она сможет довезти Йеджи до центра столицы. Йеджи тут же парирует эту идею, уверяя Рюджин в том, что эта дорога непригодна для быстрой езды, ведь на шоссе то и дело найдутся целые пробки давно оставленных и уже поломанных автомобилей. В таком случае, на данный момент их выбор ложится на путь, который поможет преодолеть половину пути за пару дней. Но до самого центра придётся ковылять ещё дополнительных два дня пешком, и то, если они будут двигаться достаточно шустро. И это только в том случае, если Йеджи сможет идти умеренно, поспевая за установленной ими скоростью. И, если в это же время они не нарвутся ни на одну засаду с кишащими ходячими. У Рюджин крутит живот даже от малейшей мысли об этих неопределённостях, ведь это те вещи, которые не подвластны её контролю. — Ну, что думаешь? — рассеяно спрашивает она, всё ещё штудируя карту в поисках какого-либо другого маршрута, который они могли упустить. — Может, нам стоит где-то заправиться, если мы всё же поедем по этой дороге? Или резонней будет поменять машину на середине пути? Но тогда нам придётся разведывать местность, что повышает шанс набега, а я не уверена в том, что у нас на это есть время… и силы. Может нам стоит не выжидать ночь, а продолжать движение? Может тогда мы сможем быстрее добраться до лечебного центра? — Я… Рюджин требуется мгновение, чтобы понять, что Йеджи себя остановила. Её сердце падает в пятки, рука инстинктивно тянется к ремню, когда она оборачивается и видит зашуганную Йеджи с нелепо поднятыми вверх руками. — Я всё ещё я, — торопливо говорит она. Рюджин сбивается со счета, сколько раз за этот день её сердце вдребезги разбивается из-за Хван Йеджи. — Если ты так пытаешься проверить мою бдительность, то это работает, — отшучивается шатенка. Йеджи даже не улыбается. Рюджин опускает руку обратно на колени: — Что такое? Йеджи прикусывает нижнюю губу, хмурит брови и тихо вздыхает. — Есть ли смысл вообще так рисковать? Рюджин напрягается. — Джихё продержалась всего три дня. И да, как ты сказала, это лучший маршрут, который у нас есть. К утру четвертого дня мы будем только на окраине города, и то, если весь путь «до» обойдётся без происшествий. — Значит, будем экономить бензин. Своруем его у других машин поблизости. Рискнём и будем ехать ночью, пытаясь обогнать опасные зоны. Йеджи смотрит на неё так мягко и внимательно, будто боясь спугнуть, и Рюджин это неимоверно раздражает. — Первый симптом это всегда лихорадка. И мы не знаем, насколько плохо мне будет, смогу ли я вообще двигаться или оставаться в сознании. Я смогу перетерпеть это максимум день. И то может быть. Рюджин сжимает ладони в кулаки, впивается ногтями в мягкую кожу, пытаясь успокоить прильнувшую к телу ярость. — Я буду нести тебя, если придётся. Ладонь Йеджи накрывает её кулак, разнося еле ощущаемое тепло. Она не горячая, всё хорошо. Пока что. — Рюджин, — мягко говорит она, — центр слишком далеко. Рюджин отстраняется, вскакивает на ноги и начинает хаотично блуждать по маленькой комнате: — И что теперь?! Ты что, собираешься сдаться, даже не попытавшись? Снова будешь просить застрелить тебя?! Ей кажется, будто она задыхается. Каждая ускользающая от них минута будто мёртвым бременем ложится ей на плечи. Шесть лет, и за все эти годы она лишь только теряет и теряет, не важно, как бы яростно она ни боролась. Она не сможет даже нацелить на Йеджи пистолет, не сможет отказаться даже от малейшего шанса на спасение той, кто пытается всё так быстро и резко закончить. Она хочет выиграть, хотя бы раз, и она верит, что мир сможет дать ей победу, ведь она её действительно заслужила. Она останавливается, опускает взгляд на Йеджи, которая смотрит на неё снизу вверх. Хван хмурит брови и надеется, что шатенка ей уступит, примет неизбежный конец и просто сдастся. Язык язвенно горит во рту, она еле сдерживается, чтобы не наговорить Йеджи того, о чём пожалеет. Рюджин сглатывает, разворачивается и направляется в ванную. Она сжимает края раковины до тех пор, пока костяшки на её пальцах не начинают белеть. Девушка делает глубокий и медленно-размеренный вдох. И тут она начинает плакать. Потому что это уже чересчур. Потому что Йеджи станет хуже. Потому что Йеджи спасла ей жизнь. Потому что укусить должны были её. Потому что она была напыщенной, слишком в себе уверенной и попросту глупой. Рюджин ненавидит себя за то, что эти лишь те причины, которые лежат на поверхности. — Рюджин… Она выпрямляется, торопливо утирает слёзы, катящиеся по щекам, отходит назад и скрещивает руки на груди. Йеджи не осмеливается подойти ближе. — Прости меня, — говорит она. Рюджин почти смеётся, оказываясь уже на полпути к безумию: — Если кто-то из нас и должен извиняться, так это я. Йеджи качает головой: — Ты бы сделала для меня то же самое. — А если бы в итоге укусили меня, ты бы сдалась так же быстро, как и сейчас? В это время зная, что есть люди, которые смогут нам помочь? Ты бы застрелила меня, если бы я попросила? Ты бы смогла это сделать? Йеджи застывает, на лице читается то же горе, что и на лице Рюджин. Затем шатенка опускается на колени, морщась от резкости движения. — Нет, — честно признаётся она. — Прости меня. Йеджи протягивает ей руку, а пальцы слегка дрожат. Рюджин вздыхает, берёт девушку за руку и позволяет ей поднять себя и притянуть ближе. — Мне страшно, — шепчет Йеджи. Рюджин кивает: — Знаю. Мне тоже. Но больше не смей просить меня отказаться от тебя. Ты всё, что у меня есть. Я не смогу… Она упирается лбом в ключицу старшей и кладёт ладонь ей на грудь. Она сосредоточенно считает удары сердца, принимая каждый из них за отдельное обещание. Всё ещё здесь. Всё еще она. Всё ещё жива.

03:37:40

На сбор всей их жизни в два рюкзака уходит три часа. Возможно, времени бы ушло меньше, если бы они не думали о том, что брать, а что оставить. У них не так много всего, они могут позволить себе только самое необходимое. Но весь их дом — негласное обещание, данное ими в тот момент, как они стали тут жить. Они высаживали всю свою любовь в треснутые горшки, складывали в пыльные шкафы и комоды, защищали фанерой, колючей проволокой и ржавыми цепями. Если бы Рюджин могла, она бы упаковала абсолютно всё в этом доме, не оставляя ничего. — Рю, посмотри, что нашла, — говорит Йеджи, косолапо слезая с кухонной стойки. Рюджин с трепетом и широкой улыбкой наблюдает за ней: — Если ты умрёшь из-за своей неуклюжести, то я очень сильно разозлюсь на тебя. Йеджи предсказуемо игнорирует её и разворачивается в сторону шатенки с милой и по-детски озорной ухмылкой, вертя в ладошке знакомую баночку фруктовых драже. Рюджин отчётливо помнит, как убрала разрисованную стеклянную упаковку за консервными банками, намереваясь спрятать её от нетерпеливых когтей сладкоежки Йеджи; Шин хранила эту банку для особых случаев, которые можно будет отпраздновать. Баночка маленькая, и только наполовину полная. — Не съесть ли нам сейчас по одной? — спрашивает Рюджин, когда Йеджи подходит к ней. Девушка мычит, поднося банку к лицу и разглядывая её: — Думаю, нам стоит подождать до того, пока не окажемся там. Рюджин изгибает бровь, напряжение в груди будто испаряется, и на губах вновь расцветает улыбка: — Сластёна Хван Йеджи, ты что, только что отказалась от своих любимых конфет?! — Знаешь, вообще-то я хороша в самоконтроле, — фыркает Йеджи. — Редковато, знаешь ли, — шутит Рюджин, прежде чем начать сбор бинтов и консервов. — Клади её сюда. Думаю, она как раз вместится. Эта банка — не необходимость, Рюджин об этом прекрасно знает. Но, как и всё остальное, это ещё один акт вызова судьбе и их негласного обещания. «Мы будем жить» — исписано на яблочных, вишнёвых и иногда апельсиновых конфетах в пёстрых обёртках.

02:00:15

Рюджин жмётся к Йеджи на односпальной кровати и нежно прижимает тыльную сторону ладони к её щеке. Девушки едва умещаются на таком маленьком матрасе, но они уже привыкли делить одну пыльную подушку и тёплое одеяло, сплетая ноги воедино, держа оружие на соседних прикроватных тумбочках. Они никогда и не думали спать по отдельности, где бы они ни были; они всегда тянутся к орбитам друг друга, чересчур сильно боясь оказаться порознь. — Сколько времени прошло? Рюджин даже не смотрит на свои наручные часы: — Десять часов. Всё ещё никакой лихорадки. Йеджи закрывает глаза. — Хочешь вздремнуть? — тихо спрашивает Рюджин. Йеджи качает головой: — Не думаю, что смогу уснуть. — Я тоже вряд ли смогу. Йеджи прижимается лбом ко лбу Рюджин. Они ждут.

00:00:12

Рассвет встречает их бок о бок друг к другу, прямо у двери их уже пустующего дома, который они вынуждены покинуть в поисках чуда и такого нужного лекарства. — Будешь бороться? — спрашивает Рюджин.

00:00:00

Йеджи кивает: — Так упорно, так хорошо и так долго, как только смогу.

***

Первая их остановка — аптека в соседнем городе; они решают обыскать именно её, потому что это единственная близлежащая к их родному городку фармацевтика, в которой они ещё не были. Аптека маленькая, больше похожа на круглосуточный магазинчик с одним залом, и они сомневаются в том, что найдут здесь хоть что-то ценное; но всё же стоит попробовать. Йеджи наперёд знает, что Рюджин не нравится эта идея, что она хочет вернуться обратно в машину и продолжить путь, пока не закончится бензин, надеясь успеть до истечения времени. Но, Йеджи ведь пообещала ей, ещё часом ранее, что сделает всё возможное. Она дала Рюджин ту самую надежду, соглашаясь жить и выживать вопреки всему. Чтобы всё получилось, было очевидно, что им нужно гораздо больше, чем уже накопленные ими запасы. Во-первых, скоро им придётся сменить бинты, а также вновь обработать рану. Во-вторых, одной только силой воли не сможешь остановить разрастающуюся со стремительной скоростью болезнь, которая, в конечном итоге, подкинет на участь Йеджи ещё больше опасных и ужасающих симптомов, с которыми она, без нужных таблеток, вряд ли сможет справиться. Йеджи не нравится думать об этом; о том, как её тело, рано или поздно, предаст её, откажется подчиняться; как оно начнёт работать по своим укладам, действуя против неё; как оно попытается умертвить всё живое, что она так бережно сохраняла все эти шесть лет ежедневного выживания. Но это, в итоге, произойдёт, и даже Рюджин отказывается с этим спорить. Аптека пуста настолько, насколько они и предполагали. Даже при ярком солнечном свете Йеджи не может отделаться от мысли, что они ходят по могильной земле, оставляя за собой целые очереди пустующих и заросших машин, которые когда-то принадлежали тем, кого сейчас уже нет в живых. Здесь, вероятно, остались тела тех, кто так сильно любил этот маленький городок, что отказался до самой своей смерти покидать его. Каждый день — новая грань ужаса, и Йеджи очень хочется взять Рюджин за руку, переплести их пальцы воедино и просто увезти её обратно домой. В конце прилавка им удаётся найти упаковку витаминов, раздавленную коробку, полную бинтов и одноразовых полотенец, а также, чудом, две таблетки парацетамола. Этого мало, но это хоть что-то. Йеджи бросает на шатенку самодовольный взгляд, наблюдая, как девушка запихивает всё найденное в то, что они ласково называют пакетом «для покупок». Этот горе-пакет на самом деле является обветшалой эко-сумкой, дырки которой в некоторых местах заклеены скотчем, а дно прошито чёрными толстыми нитками. — Стоило того? — шепчет Йеджи. Рюджин только закатывает глаза. Йеджи всё равно улыбается. Она хранит своё самодовольное удовлетворение на губах, когда они обходят очередную пустующую полку. А потом, они заходят за угол и резко замирают. Они и так знали, что нарвутся хотя бы на одного ходячего; эти твари бродят повсюду. Просто Йеджи не знала, что он сделает с ней после пережитого днём ранее. Он покачивается из стороны в сторону, согнутые ноги немного заплетаются и неприятно хрустят. Труп прячется в тени аптечной вывески, блокируя единственный выход из помещения; хорошо, что он стоит к ним спиной. Этот ходячий самый глупый из их видов, такие никогда не были для них проблемой. Но даже с расстояния в несколько метров Йеджи видит открытые участки его черепа, высушенную и обугленную, натянутую на сухожилия оборванную кожу тонкой шеи, выпирающие зеленовато-гнилые лопатки и кровь. Кровь по всему его телу. У Йеджи перехватывает дыхание, плечо начинает неистово выть от нахлынувшего нервозного тремора. И она думает, ужасаясь своим же проскользнувшим мыслям: «скоро это буду я». Рюджин срывается с места прежде, чем Йеджи успевает принять свой страх, свою участь. Она рядом, а потом уже нет, сумка вдруг оказывается в расслабленной руке Йеджи. Утыканная гвоздями и шурупами деревянная бита ловко подымается над головой душегуба, с неистовой силой сокрушаясь вниз. Всё происходит быстро и чрезмерно тихо, но также безжалостно и злостно, что тут же выводит Йеджи из окутавшего её оцепенения. Рюджин не останавливается. Бита с каждым разом всё сильнее и сильнее сокрушается на уже лежачего и молчаливого мертвеца, брызгая кровью и гнилой жидкостью. Вверх, вниз. Вверх, вниз. Йеджи сдвигается с места. Она бросает сумку на одну из полок, свободной рукой хватается за первую попавшуюся часть одежды Рюджин, впиваясь пальцами в мягкую ткань. Рюджин пытается отпихнуть её, брыкается и рычит, сжимает челюсть до желваков на скулах, пока пелена в яростных глазах отождествляет жажду мести. Йеджи хватает её за тонкую талию, прежде чем шатенка вновь успевает обрушить всю мощь удара на труп. Хван изо всех сил оттаскивает Рюджин подальше, глотает подступивший к губам всхлип, игнорируя ноющую боль в раненом плече. Рюджин отчаянно пытается выбраться, побороть чужую крепкую хватку, и Йеджи знает, что девушка на самом деле этого не хочет; она будто в трансе, пока её собственные крепкие руки до неприятного скрипа сжимают в руках окровавленную биту. — Хватит, — Йеджи прижимается к уху Рюджин, говоря так спокойно, как только может. — Рюджин, остановись. Всё закончилось. Его больше нет. Рюджин пытается отстраниться и яростно пихается локтями из стороны в сторону. С губ Йеджи вырывается отчаянный всхлип, и этот звук будто пробуждает застланный злостью разум Рюджин. — Он мёртв. Ты убила его, — шепчет Йеджи, давясь слезами, которые то и дело хотят вырваться наружу. — Мне жаль. Мне очень жаль. Грудь шатенки вздымается, и она начинает дрожать. Она больше не сопротивляется. Несколько секунд Йеджи слышит только их тяжёлое дыхание, в унисон разносящееся по всему помещению. Затем: — Отпусти, — сухое и грозное, сквозь стиснутые до боли зубы. Йеджи прижимает её крепче. Это занимает некоторое время, минуты, которые им нельзя терять впустую, но Йеджи ждёт, пока Рюджин не успокоится, пока ярость и горечь не покинут её тело. Она не отпускает её, пока чужая ладонь нежно не опускается на её собственную. Рюджин оборачивается и смотрит ей в глаза, а на щеке красуется полоса чужой крови. Йеджи вытирает её рукавом своей рубашки. — Он не ты, — заявляет Рюджин, а проницательные карие глаза предательски блестят. «Пока что», — думает она. — Я знаю, — срывается с её губ. — Даже не смей бросать меня. Йеджи кивает: — Я постараюсь. Этого не достаточно. Но это всё, что у них есть.

***

— Нам стоит остановиться на ночь, — тихо заключает Йеджи. Рюджин вздрагивает. Она даже не заметила, как солнце зашло за горизонт, слишком погружаясь в собственные мысли, мечтая о вещах, которые произойдут ещё нескоро. Она прокручивает в голове все варианты исхода событий, кроме одного, самого невыносимо больного: того, где Йеджи не справится. Она не жалеет о произошедшем в аптеке. Выживание не оставляет места на сожаления. Оглядываться назад и размышлять о том, как стоило бы себя вести — пустая трата времени. Сейчас она может лишь только думать о будущем; настолько далёком, куда пока не может доковылять эта старая развалюха, еле напоминающая машину. — Впереди холм, гони, — хрипит она. — Мы должны быть достаточно далеко от города, из которого выехали, нас не должны услышать. — Насколько далеко? Рюджин проверяет карту у себя на коленях: — В пределе километра. Йеджи глушит двигатель, добираясь до самого верха, позволяя инерции повезти машину вниз по холму самостоятельно. Они уезжают ещё дальше, чем Рюджин планировала. Они останавливаются и паркуются на обочине, и Рюджин всматривается в окрестности, не замечая ни домиков, ни магазинчиков, ни каких-либо вывесок. Она блаженно вздыхает, считая место достаточно безопасным и пригодным для ночлега. Йеджи вздыхает и откидывается на подголовник сидения. — Ты как? Всё ещё в порядке? — спрашивает Рюджин, тыльной стороной ладони касаясь чужого лба. — Просто устала. Рюджин знает, что это гораздо больше, чем просто усталость; знает, что вид мертвеца в аптеке просто изничтожил моральное состояние Йеджи; знает, что именно такими словами, как «усталость», Йеджи пытается сдержать своё обещание. Всё, что она делает, о чём думает и что говорит — прямая борьба со смертью; и Рюджин уже в который раз осознает, насколько эгоистично с её стороны просить Йеджи не только бороться со смертью каждую секунду, так ещё и в конечном итоге победить её. — Хочешь об этом поговорить? Рюджин опускает руку обратно на колени: — Я сорвалась. — Угу, — мягко произносит Йеджи. — Почему? Рюджин смотрит на пустынное шоссе впереди, чувствует всеми фибрами своего тела то огромное расстояние, которое им ещё предстоит преодолеть, будто оно живое, дышащее и опасное существо, томно насевшее ей на плечи: — Я увидела твоё лицо. Ты думала, что станешь такой же, — Рюджин смотрит ей в глаза. — И на мгновение я услышала твои мысли, подумала о том же, не смогла… и просто сорвалась. Йеджи выдыхает: — Но это была не я. И я не стану такой же, — хриплым и нервным голосом заключает она, будто и сама не верит в сказанное; они обе дрожат, напуганные и неуверенные. Рюджин прикусывает внутреннюю сторону щеки и задаётся вопросом: есть ли в её жизни что-то, что она может безвозвратно обменять на спасённую жизнь Йеджи? — В любом случае, тебе нужно хорошенько выспаться, — тараторит Хван. — Завтра за рулём ты. Ты должна поспать, пока я всё ещё в сознании. — Сначала еда и перевязка. Йеджи кивает и начинает расстёгивать рубашку. Рюджин оборачивается на заднее сидение, забирая последний набор марлевых бинтов, внимательно прислушиваясь к тому, не нужна ли Йеджи помощь. Они справляются быстро и предельно тихо. До того, как мертвецы заполонили планету, как призраки стали более реальными, нежели люди, навыки Рюджин в обработке ран распространялись лишь на ссадины от падений со своего скейтборда. Сейчас она так ловко разматывает бинты для Йеджи, будто всю жизнь пробыла на войне. Она осторожна и предельно шустра, снимая марлю с плеча Йеджи, аккуратно и нежно, зная, как руки способны не только исцелять, но и убивать. Они лечили друг друга бесчисленное количество раз на протяжении многих лет. Они знают шрамы друг друга наизусть, могут нащупать их даже за несколькими слоями одежды, знают историю происхождения каждого оставшегося на их коже следа. Рюджин резко вдыхает, наконец обнажая гниющий укус, ужасаясь, насколько противней он выглядит спустя прошедшие двадцать четыре часа. Она невольно задумывается о том, как он будет ощущаться на кончиках пальцев, когда… когда он заживет, как закончится эта история и как её поведает потом сама Йеджи. — Всё настолько плохо? — спрашивает Йеджи; она сбивчиво дышит, будто каждый нормальный вдох приносит ей неумолимую боль. Рюджин хочется сказать «нет», придумать отмазку, в которую они обе смогут поверить. — Болит? — в конечном итоге спрашивает она. Йеджи не отвечает, и Рюджин ей за это благодарна. — Сейчас я обработаю рану, — нежно предупреждает Шин. Йеджи кивает, а потом выдавливает еле различимое «погоди», когда Рюджин заносит ватку над болезненными желтовато-красными припухшими рваными ранами; во второй руке покоится полупустой флакон с перекисью. Рюджин смиренно ждёт, пока Йеджи отстёгивается, тянет ремень ко рту и сильно кусает его, прежде чем кивнуть. Первое прикосновение оказывается самым страшным, и Рюджин чувствует себя совершенно беспомощной, когда в горле Йеджи застревает что-то на подобии крика полнейшей агонии, все мышцы на теле невольно напрягаются, а вены выступают на хрупкой шее. Она больше всего на свете хочет вылечиться, поэтому терпит, чувствуя слабые мазки и тихие частые извинения Рюджин, когда вата, а потом и бумажные полотенца, будто царапают и ещё больше обнажают место укуса; скрежет зубов о кожаный ремень сверлит уши. Они тяжело дышат, отходят от шока и продолжают желать невозможного, когда Рюджин завязывает узелок на новой перевязке. — Что, — сглатывает Йеджи, пока Рюджин нежно помогает ей с рукавом рубашки, — будем делать, когда доберёмся до столицы? — срывается с губ старшей на одном дыхании; она так усердно старается ради Рюджин, что шатенке хочется разреветься. — Мы быстро разведаем местность и выясним, куда нужно идти, чтобы попасть в лечебный центр. Они говорили, что расчищают отдельные коридоры для выживших, но мы попадём только на окраину города, поэтому я бы лучше осмотрелась в поисках безопасных зон, нежели идти напрямую и вслепую. — Скорее всего тебе придётся связать меня, прежде чем идти и исследовать территорию, — говорит Йеджи с болезненной ухмылкой, на которую Рюджин безумно тяжело смотреть. Рюджин встречает её на полуслове, пытаясь сгладить обстановку, как и всегда: — Сначала на свидание меня пригласи, прежде чем просить о таких вещах, — дразнит она, роясь в рюкзаке в поисках еды. Йеджи фыркает: — Хорошо. Куда бы ты хотела сходить? — Если ты не сможешь устроить нам романтический ужин при свечах, то тогда нет, спасибо. — Рюджинни, ты же знаешь, что я не умею готовить. — Тогда могу только пожелать тебе удачи, — шутит Рюджин, вручая Йеджи батончик многолетней давности, прежде чем вгрызться зубами в свой собственный. — Разве не было бы романтичней, если бы мы приготовили ужин вместе? Рюджин задумчиво хмыкает, не соглашаясь, но и не возражая, будто притворяясь, что такая ситуация действительно возможна в их будущем. «Но да, это было бы достаточно романтично» — думает она. Романтичным кажется всё, что они делают вместе.

***

Йеджи дрожит, смотря на неизменную темноту сквозь окна машины. Рядом с ней мирно сопит Рюджин, свернувшись калачиком на пассажирском кресле; чужие брови забавно хмурятся во сне, а ладони то и дело сжимаются в кулаки. Йеджи плотнее укутывается в свою рубашку и нежно опускает руку на темноволосую макушку. Шин вздыхает, её лицо расслабляется, и Йеджи легко улыбается. У неё не получается заснуть, как бы сильно она не старалась. Поэтому она решает окунуться в свои воспоминания, продолжая следить за безмятежностью сна шатенки. Мама, папа, сестра, собака; она вспоминает свой старый адрес. Одноклассники, друзья, команда по танцам; она вполсилы двигает руками, повторяя движения одной из выученных во время учёбы в колледже хореографий. Первокурсник, имя которого она так и не узнала, потом Хёнджин, потом Джихё; она заставляет себя вспомнить, как они потеряли каждого из них. Рюджин — имя той, кто сначала оказался её соседкой по комнате, затем близкой подругой, а потом той, ради которой стало хотеться жить. Йеджи тянется к Рюджин настолько, насколько позволяет водительское сидение, двигаясь скорее инстинктивно и бездумно. Её плечо пронзает резкая и пульсирующая боль, напоминающая ей о том, что она всё ещё жива, всё ещё здесь, всё ещё она. Она вновь дрожит, когда проверяет время. До рассвета осталось два часа. Она обхватывает своё худое тельце руками и вновь вспоминает каждую мелочь, каждую несуразную ситуацию в своей жизни. Ничего не меняется, когда её виски начинают пульсировать вровень с её сердцебиением. Она заставляет себя сосредоточиться на прокручивании каждого кусочка себя, упрямо держась за воспоминания, которые сформировали её такой, какая она есть. Она горячо молится, прося, что никогда не узнает о том, что произойдёт, когда она начнёт забывать воспоминания один за другим, теряя себя. Осознание того, сколько же всего она пережила, утешает и пугает одновременно, и она до конца держится за это неопределённое чувство, которое является неизменным фактором человеческого бытия. За час до рассвета она добирается до мыслей о том, что бы у неё могло быть. Хороший, здоровый сон, чистая и нормальная ванная, горячая вода, сашими, бекон, лимонад. Завтрашний день, проведённый с Рюджин. «Рюджин» — думает она, когда дрожь в теле становится невыносимой. Она прекрасно понимает, что это значит, когда головная боль из тупой и слабой превращается в острую и гудящую; понимает, когда двигается, а одежда будто царапает кожу прямо до костей. Йеджи даже не удивляется. В конце концов, всё это было лишь вопросом времени. К тому времени, когда небо светлеет и на горизонте появляются первые лучи, для Йеджи постоянными становятся три вещи: боль, страх и Рюджин, Рюджин, Рюджин. Она шепчет это сокровенное имя так тихо и так нежно, будто это какая-то тайная молитва. Она может забыть всё на свете, но только не это. Только не её. Она не позволит этому имени вылететь из её памяти, не позволит забыть эти начертания букв, какие бы части себя она не потеряла на этом сложном пути. Она не отпустит это имя до самого конца, позволяя вирусу захватить его лишь только во время собственной смерти. Она обещает себе это вновь и вновь, клянётся, разжигает пыл своей убеждённости и упёртости, обещая наполнять его воспоминаниями до той степени, пока он не потухнет. — Рюджин, — говорит она чуть громче, когда солнце, наконец, выходит из-под горизонта. — Пора в путь. Рюджин ёрзает на месте и делает глубокий вдох. Йеджи помнит, как девушка до последнего боролась со сном, выходя из их общей комнаты только лишь за пару мгновений до начала первой пары, всё ещё громко зевая; рюкзак, наскоро собранный за минуту до выхода, смешно висел на плечах. Она сглатывает, несмотря на пересохшее горло: — Солнце уже взошло, — мягко говорит она, сдерживая улыбку, когда Рюджин начинает часто и сонно моргать. — Нам нужно продолжить путь. Рюджин потирает глаза и лениво улыбается, когда Йеджи открывает бутылку с водой и бережно протягивает ей. — Ты не спала? — спрашивает Рюджин, прежде чем отпить. Йеджи даже не знает, как сказать ей, что волноваться не о чем, что её вырубит через несколько минут, потому что ей кажется, что её тело тащат прямиком в пылающую адскую могилу. Вместо этого она качает головой, обнаруживая, что даже такое маленькое движение приносит ей неимоверную боль, натягивая кожу у пульсирующего укуса: — Не смогла. Поменяемся местами? Йеджи едва слышит еле разборчивое «ага», когда она вылезает из машины, торопясь обогнуть её настолько быстро, насколько выдержит её тело. Земля под её ногами, кажется, кренится в сторону, и Йеджи сжимает челюсть, зажмуривает глаза и опирается на капот, огибая перед автомобиля в три неуверенных шага. Рюджин встречает её у двери, чуть ли не врезаясь в девушку. Йеджи оступается назад, пытается избежать столкновения; её раздражает, что именно в этот момент её ноги непроизвольно подкашиваются. Крепкая рука вмиг хватает её за здоровое предплечье, а вторая нежно обнимает за талию, и Йеджи может лишь только наблюдать за тем, как сонный взгляд сменяется на острый и обеспокоенный. Рюджин тыльной стороной ладони прикасается сначала к щеке, как она делала всегда, а потом поднимается ко лбу, затем спускаясь к шее, будто подтверждая все пугающие её опасения. Йеджи вновь встаёт на ноги и проходит мимо Рюджин. Она чувствует, как слёзы подступают к глазам, когда она чувствует, как шатенка всё ещё крепко держит её за талию, помогая добраться до пассажирской двери; прикосновения нежные, инстинктивные, оберегающие. Она проглатывает стон, пока пытается усесться на своё место, начиная рвано дёргать ремень безопасности, который то и дело продолжает застревать на полпути. Рюджин аккуратно берёт дело в свои руки. — Садись, — бормочет Йеджи, осматривая открытое пространство за спиной шатенки. Рюджин смотрит на неё так, будто уже потеряла её. Йеджи не может терпеть этого взгляда, ведь она сейчас делает всё возможное, чтобы продолжить бороться. — Ещё слишком темно, — настаивает она, слегка толкая Рюджин в плечо, чтобы заставить её сдвинуться с места. — На улице все ещё небезопасно. Садись обратно в машину, Рюджинни. Шин втягивает воздух сквозь приоткрытые губы, хмурится так сильно, что Йеджи хочется прижаться к ней всем телом; секунда, и Рюджин разворачивается, захлопывая пассажирскую дверь. Йеджи наблюдает, как она в пару шагов обходит машину; она ни на секунду не отрывает взгляда от Рюджин, пока та, наконец, не забирается на водительское место, крепко хватаясь за руль. — Когда это началось? — мягко спрашивает она, несмотря на её хмурый взгляд и вздымающиеся плечи. Йеджи откидывается на подголовник: — Несколько часов назад. Думаю, мне всё же стоит немного поспать. Рюджин пристально смотрит на неё, на кончике языка остаётся так и не заданный вопрос. Йеджи опережает её: — Разбудишь, когда надо будет поесть? Брови Рюджин слегка приподнимаются: — Конечно. Тебе дать парацетамол? А может воды? Или немного еды перед сном? — Думаю, лучше просто воды, — говорит Йеджи, и желудок начинает крутить при мысли о еде. — Оставим парацетамол на потом. Рюджин повторяет утреннюю рутину, в этот раз протягивая бутылку Йеджи, поднося к её губам и смиренно наблюдая за тем, как Йеджи жадно глотает прохладную жидкость. Рюджин утирает влажный уголок её рта, и это прикосновение тут же убаюкивает Йеджи, вызывая в груди то самое чувство безопасности, о котором она почти забыла. Она изо всех сил пытается смотреть на Шин сквозь тяжёлые веки, пока её мысли становятся неразборчивыми и хаотичными, а тело от тяжести будто вязнет в болоте, пока хрупкие кости не в силах вытащить его наружу. — Пообещай мне одно. — Всё, что угодно, — Рюджин опускает мягкую ладонь на её щёку. Йеджи закрывает глаза: — Даже не смей позволить мне причинить тебе боль. Она погружается в лихорадочный сон, прежде чем успевает услышать ответ. Она проваливается во что-то глубокое и тёмное; туда, где нет ничего, кроме одной повторяющейся мысли. Рюджин, Рюджин, Рюджин.

***

Рюджин заставляет себя сконцентрироваться на том факте, что лихорадка у Йеджи началась гораздо позже, чем должна была. И, основываясь на это, девушка приходит к выводу, что у Йеджи гораздо больше времени, чем было у Джихё. Они преодолели почти половину пути, и Шин делает всё возможное, чтобы пересечь ещё большее расстояние за кратчайшие сроки. «Мы справимся» — думает она наперёд, ловко вписываясь в каждый несуразный изгиб асфальтированной дороги, прекрасно зная, что данный вид вождения не особо безопасен, но зато эффективен. Она давит на газ, подпитываясь тихими и неровными вздохами, доносящимися с пассажирского сидения. Рюджин безумно сконфужена и напугана резким ухудшением самочувствия Йеджи. Сначала всё было хорошо, а теперь уже нет, и Рюджин жалеет о том, что они не отправились в путь сразу же. Она накручивает себя, думая об упущенном времени, о значительном снижении шансов на победный исход. Мысли о роковой ошибке не выходят из головы, давая ей понять, что плохого исхода она пережить не сможет. Рюджин кажется, будто над её головой сгущаются тучи. Оптимизм не входит в перечень описания её личности. Рюджин — прирождённый паникёр. Она накручивает себя до трясучки и боли в животе, топя разум в самых ужасающих сценариях; настолько мрачных, что они стирают грань реальности. Шин постоянно убеждает себя в том, что ждать стоит лишь худшего. И только Йеджи знает, как приободрить и найти подходящие слова, стирая с души все переживания. Вот только сейчас Йеджи молчит, сидя рядом с ней; на её щеках играет нездоровый румянец, пока она сражается в очередной схватке, в которой Рюджин не способна ей помочь. Её сон беспокоен и тревожен, и Рюджин пытается игнорировать оставленные на обочине машины и компании пошатывающихся на дороге ходячих, концентрируя всё своё внимание на каждом рваном вдохе и поспешном хриплом выдохе. Йеджи бы упрекнула её в этом, попросила бы поблагодарить хотя бы за то, что она спит (будто это не самая примитивная способность живого существа). Она бы сказала, что с ней всё хорошо (будто Рюджин не сможет распознать её лжи). Она бы сказала ей, что они справятся (будто это она предложила Рюджин совершить невозможное). И, вопреки всему, Рюджин, не колеблясь, поверила бы каждому её слову. Потому что так было, есть и будет всегда; потому что Йеджи для неё всё; потому что только Йеджи заставляет Рюджин верить в хорошее. И она так хочет услышать её. Она отдала бы всё на свете, чтобы услышать её голос, её речь, хотя бы что-то. Она бы пожертвовала всем. — …Джин, — лихорадочно бормочет Йеджи, пугая Рюджин настолько, что та теряет управление. Она стабилизирует машину, выравнивает руль и вслепую тянет руку прямо к Йеджи, неловко хватая девушку за дрожащие пальцы: — Я здесь. Что такое, солнце? Йеджи не отвечает. Рюджин нервно нащупывает чужой пульс и спокойно выдыхает, когда пальцы чувствуют постукивающий ритм чужого сердца. Она терпит до того момента, пока не выезжает на прямое пустынное шоссе, наконец бросая на Йеджи обеспокоенный взгляд. Её глаза всё так же закрыты, а пересохшие губы нашептывают какие-то слова, которые Рюджин никак не может разобрать. На мгновение она чувствует себя разорванной на части, голова и сердце летят в противоположных направлениях. Незапланированная остановка приведёт к очередной потере драгоценного времени, а также к потере топлива. Но, в то же время, сердце твердит Рюджин о том, как сильно ей хочется услышать, что же ей пытается сказать старшая. Она незамедлительно сворачивает на обочину. Йеджи без сознания; это становится понятно сразу же. Рюджин внимательно осматривает окрестности перед тем, как заглушить двигатель. Она вздыхает, стараясь не думать о том, что отдаёт драгоценное время своему обеспокоенному сердцу, и нежно проводит ладонью по влажным от пота волосам Йеджи. Она ненавидит то, что это действие её неимоверно пугает; возникает ощущение, будто она прикасается к разбушевавшемуся языку пламени. Она прекрасно знает привычную температуру тела Йеджи, имея честь и возможность греться в её уютных объятиях; она знает это тепло настолько хорошо, что распознаёт его на ощупь. Это тепло другое. Чуждое, нечеловеческое, незнакомое. От него смердит мертвечиной, и Рюджин старается не думать о гноящемся укусе на плече Йеджи, чтобы не накрутить себя ещё больше. Рюджин рвёт на себе часть и так уже дырявого тёплого свитера: единственной вещи, которая спасает её от осеннего прохладного ветра. Трясущимися руками поливает ткань водой из их бутылки, изо всех сил стараясь не пролить лишние капли мимо. Она не знает, поможет ли это вообще, но всё же бережно утирает лоб и щёки Йеджи, пытаясь снизить жар. Она осторожно проводит влажной тканью по её ровному и тонкому носу, запоминая слегка смещённую с центра родинку на остром кончике, такую очаровательную и уникальную. За эти годы она уже успела изучить девушку наизусть, каждый раз мечтая поцеловать её в эту самую родинку, чувствуя, как Йеджи забавно морщит нос. Губы Йеджи начинают двигаться, когда Рюджин обматывает влажную ткань вокруг её шеи. Рюджин наклоняется вперед, пытается распознать слова, желая узнать. Она проводит большим пальцем прямо под губой девушки, будто желая поймать то, что сможет вырваться из её уст в любой момент. Она одновременно успокаивается и сожалеет, когда этот жест будит Йеджи. Всё происходит, как в замедленной съёмке: Йеджи затуманено моргает, зрачки расширяются и пытаются привыкнуть к солнечному свету, пока шея еле поворачивается в сторону шатенки. Рюджин думает отстраниться и сделать невозмутимое лицо, но передумывает сразу же, как только слышит что-то на подобии своего имени, вырывающегося из губ Хван. Именно поэтому Шин остаётся на месте, пока её ладонь всё ещё нежно придерживает девушку за подбородок. Ей хочется плакать, когда карие глаза, наконец, смотрят прямо на неё, так тускло и по-страдальчески, но всё ещё безумно невинно и светло. — Приветики, соня, — ласково бормочет Рюджин. Йеджи ластится к чужим прикосновениям, медленно и устало прикрывая глаза. Рюджин не готова её терять; именно поэтому она начинает поглаживать острый подбородок, нежно барабаня пальцами по щеке Йеджи. Хван скулит и пытается отстраниться. У неё не получается, и, кажется, Рюджин никогда не сможет забыть то, как обессилено и невесомо Йеджи жмётся к её руке. Рюджин держит в своей ладони самое важное и драгоценное сокровище своей жизни, которое рассыпается и увядает прямо на её глазах. — Зачем ты меня будишь? — спрашивает Йеджи, надувая потрескавшиеся губы. И Рюджин хочет сказать ей столько всего: что-то на грани паники («я должна была проверить, что ты всё ещё жива, а не при смерти»), что-то чересчур честное («я не хочу учиться жить без тебя»), что-то неприятно эгоистичное («ты нужна мне»). — Ты просила разбудить, когда нужно будет покушать, — говорит она вместо всего этого. Йеджи тяжело вздыхает, нехотя открывает глаза и украдкой смотрит на Рюджин. Шатенка не знает, что такого в её взгляде находит Йеджи, но её брови начинают хмуриться: — Ты застряла в своих мыслях, — бормочет она, — прекращай. С губ Рюджин срывается хриплый смешок: — Сперва о себе позаботься, хорошо? Йеджи слабо и ласково улыбается: — Покормишь меня? — Тебе везёт, что ты болеешь, — говорит Рюджин и, наконец, отстраняется от Йеджи, игнорируя тихий стон. — Чего будешь кушать? У нас есть тунец, фасоль и вяленое мясо. Йеджи выпрямляется, резко выдыхает от неловкости движения: — Разве у нас не завалялась в машине последняя пачка чипсов? — спрашивает она с некой долей настороженности. — Ага, поняла. Значит едим фасоль и салат. — Но… — Никаких «но». Сейчас тебе не стоит баловаться вредностями. — Даже если от этих вредностей мне станет лучше? — Ты должна почувствовать себя лучше в физическом плане, а не в ментальном. И я даже не уверена, что эта пачка чёрствых, безвкусных и маслянистых картофельных чипсов поможет тебе с улучшением настроения, — говорит Рюджин, ловко вскрывая консервную банку и опрокидывая содержимое на свежий и хрустящий лист салата. Но, честно, это выглядит ужасно неаппетитно. Йеджи морщится и смотрит на Рюджин с неподдельным презрением. Она послушно открывает рот, когда Шин её об этом просит. — Ты такая жестокая, — говорит ей Йеджи, медленно пережёвывая откушенный кусок. — Я так хочу нормальной, не консервированной еды; убила бы за неё. Я так скучаю по мясу и тортам. Очередное напоминание о том, что когда-то они имели такие привилегии, превращает жалкий ролл в ещё более неаппетитное месиво. Рюджин ворчит себе под нос, заворачивая абсолютно такую же кашу и себе, уже наперед зная, что Йеджи заставит её покушать, даже если она будет брыкаться и отнекиваться. Они доедают всё содержимое банки, когда Рюджин вспоминает о спрятанном сокровище на самом дне рюкзака Йеджи; в нём они хранят дополнительные комплекты одежды, но за уже обветшалыми тканями лежит то, что, возможно, очень сильно обрадует Хван. Шатенка незамедлительно тянется в сторону задних сидений, немного пугая слишком восприимчивую Йеджи. — Ты чего? — спрашивает Хван, утирая уголок рта от пролитой во время питья воды. Рюджин не отвечает, продолжая рыться в их вещах; она лишь довольно хмыкает, доставая то, что искала. Месяцами ранее, во время их последнего визита на ферму в поисках запасов, они насобирали салата, гороха, нашли старые упаковки с семенами. А Рюджин, в свою очередь, наткнулась на почти мёртвую грядку с бататом. Йеджи обследовала старый сарай в поисках тушёнки и другой консервированной лабуды, пока Рюджин, осторожно опускаясь на корточки, решила спасти то, что уже почти пришло в негодность; она выкопала одну картофелину, у которой, по скромному мнению шатенки, был хотя бы какой-то шанс выжить и пустить корни. Заботиться о ростке втайне от Йеджи было нелегко. Они не любили быть наедине, но иногда соблюдение личного пространства было необходимо; это и сыграло Рюджин на руку. Пока Йеджи рисовала какие-то незамысловатые скетчи на обрывках бумаги, Рюджин пряталась за домом, срезая ростки, поливая их и следя за тем, чтобы они выжили и дали плоды в их саду. Потребовались месяцы, чтобы собрать крохотный урожай, которым даже семью из трёх человек не накормишь. Рюджин аккуратно разворачивает рубашку, обнажая два маленьких батата. Когда Йеджи вскидывает брови, а потом счастливо и удивлённо пищит, Рюджин понимает, что все её усилия не были напрасными. Она достаёт из потрёпанных тимберлэндов маленький ножик, начиная аккуратно чистить один из них. — Это что… как ты умудрилась… — Я не рассказывала тебе, потому что не была уверена, что они реально вырастут, — объясняет Рюджин, счастливо ухмыляясь. — Я почти уверена в том, что батат можно есть сырым. И я знаю, это далеко не твои любимые картофельные чипсы, но… Я отчётливо помню, как в колледже ты была без ума от батата; мне кажется, что ты только им и питалась. Она протягивает аккуратно очищенную половинку Йеджи, которая забирает её так бережно, будто ей только что подарили что-то драгоценное и очень-очень редкое. Рюджин внимательно смотрит на девушку, сердце шумно бьётся в грудной клетке, пока Йеджи впивается в батат тонкими пальцами, подносит овощ ко рту и блаженно кусает его, закрывая глаза от удовольствия. — Я так счастлива, — на выдохе тянет Йеджи. — Вкусно? Йеджи резво моргает, распахивая глаза, и Рюджин вздрагивает, видя чужие слёзы: — Это лучшее, что я ела за все эти шесть лет. — Ты сейчас серьёзно плачешь из-за батата? — смеясь, спрашивает Рюджин. В их мире есть куча вещей, из-за которых можно плакать, сокрушаясь и разрываясь на части от горя; но, каким-то невиданным образом, Йеджи держится во время каждой трудной ситуации, позволяя эмоциям вырываться только в такие моменты, как сейчас. — Я плачу, потому что это сделала ты, — фыркает Йеджи, прежде чем откусить ещё один кусочек. — Ты сделала это для меня, — шепчет она так, будто это какое-то откровение. Рюджин этого не отрицает, ведь именно ради неё она маралась в почве, загоняя землю под ногти; занималась садоводством, а не убийством, как Бог возвращая к жизни что-то действительно важное. Она быстро съедает свою половину, с каждым укусом чувствуя, сколько труда и сил было вложено в такой маленький урожай; каким долгим было ожидание, чтобы увидеть выражение приятного и искреннего удивления на лице Йеджи. Каждый укус — признание, которое кроется в сладком землистом вкусе; её тело наполняет неописуемое чувство, такое же полное, как и их животы после перекуса. Время поджимает. Рюджин знает, что им нельзя медлить. Она протягивает Йеджи парацетамол и бутылку с освежающей водой. — Нам пора в путь, — говорит она, но боится завести машину. Ведь она понимает, что вновь потеряет Йеджи; по её томному взгляду видно, что она вот-вот заснёт, скоротечные минуты утягивают её туда, где Рюджин бессильна. — Спасибо, — умиротворённо выдыхает Йеджи. — Не за что. Рука Хван дёргается с места на её коленях, и Рюджин тут же накрывает её своей ладонью. — Я хочу тебе кое-что сказать, — начинает Йеджи. Она смотрит на неё по-настоящему знакомо, так, что Рюджин распознаёт этот взгляд с ошарашивающим её удивлением; именно сейчас всё проясняется, взгляд напротив неё напорист, отчётлив и очевиден. У Рюджин перехватывает дух от беззастенчивых и наполненных любовью карих глаз, забота и радость кроются в уголках усталых век. Создаётся ощущение, что Йеджи уже безграничное число раз думала о своём признании, распуская эти слова по собственным венам. И, внезапно для самой себя, Рюджин будто улавливает вертящееся на кончике языка Йеджи признание. Желание, потребность услышать эти заветные слова кажется невыносимой. Рюджин отнекивается, отказывается слышать их сейчас, прямо здесь, на грани жизни и смерти; она не хочет, чтобы эти слова отяготили их дальнейший путь, их борьбу, их надежду. Она хочет услышать их потом, услышать такими, какие они есть: светлыми, простыми и неимоверно счастливыми. Она выпускает чужую руку только ради того, чтобы аккуратно опустить ладонь на приоткрытый рот Хван. — Скажешь мне, когда поправишься, хорошо? — нежно шепчет она и надеется, что не пожалеет об этом позже. Йеджи тает в кресле, жмётся губами к ладони Рюджин, кратко и влажно целуя её линии судьбы, любви, мудрости и долголетия, запечатывая на губах каждую частичку её будущего, о которой говорит её мягкая и тёплая рука. Она целует так, будто оставляет себя там, где-то между линиями: — Хорошо, — говорит она приглушённо и чересчур мягко, наперёд зная, что Рюджин и так понимает, что же она хочет ей сказать. Во всём этом таится новый виток надежды, и Рюджин крепко и отчаянно цепляется за него. С особым трепетом в сердце.

***

Йеджи просыпается слишком резко, не до конца понимая, где находится. Всё окружение похоже на размытые плёночные фотографии: сырая земля, полностью усыпанная трупами животных (по мнению Йеджи, их было так много, будто земля просто выплюнула всё, что таила в себе); ветхие деревянные дома, сгорбленные под тяжестью времени, словно движущиеся прямиком за своими хозяевами в ветхую могилу; Рюджин, её плотно сжатые в беспокойстве губы, тихая просьба выпить воды. Пару раз её пробуждением служит чужая рука на коленях и вопрос, который она так и не может разобрать. Возможно, она отвечает что-то похожее на: «всё ещё я, всё ещё жива», — но она не может быть в этом уверена. Позже, она просыпается от чужой ладони, прижатой к её щеке, и она ластится к прикосновению, следуя за теплотой и заботой, пытается насытится ей сполна; лихорадочные сны с жутчайшими сценариями не покидают её разум ни на мгновение. Она не знает, сколько сейчас времени; лихорадка, кажись, спадает, и она просыпается в полном одиночестве; на коленях мирно покоится холодный стальной лом. И это худшее из её пробуждений. Она паникует, всё её тело мгновенно напрягается, а удары сердца отдаются в глотке. Её плечо горит, ноет и пульсирует в разы сильнее прежнего, когда она оборачивается по сторонам. Йеджи игнорирует всю боль, привыкает к ней, концентрируясь лишь на хаотичном потоке мыслей. На небе солнце, а это значит, что сейчас либо около полудня, либо ранний вечер. Йеджи не находит биту Рюджин на заднем сидении, в панике открывает бардачок, замечая и отсутствие ножей. Она внимательно изучает окружающую местность, взором пытаясь уцепиться хотя бы за что-то. Сначала она не находит ничего, кроме грунтовой дороги и пары деревьев, пока не прищуривается, замечая что-то, напоминающее ограду, скрытую за кустами в парах десятках метров от их машины. Ей даже не приходится обдумывать свои дальнейшие действия. Она вываливается из автомобиля, острая боль затуманивает взгляд, прежде чем леденящий спину страх берёт над её телом верх, отчего она крепче сжимает в руках свой лом. Она бежит быстрее того, на что сейчас способно её тело. Чем дальше уносят её ноги, тем ближе становится полуразрушенная хижина. Ходячий покачивается у забора, его костлявые руки жадно хватаются за колючую проволоку, пытаясь прорвать баррикаду и забраться внутрь дома. Он замечает её, резко поворачивается в её сторону с уже широко распахнутым кровавым ртом. На этот раз Йеджи не застывает на месте. Она бежит прямо на него, даже не пытаясь скрыть своего тяжелого и громкого топота; лом в здоровой руке ловко рассекает воздух, прежде чем одним ударом яростно пронзить висок мертвеца. Она отступает назад, когда он, кряхтя, валится у её ног; не теряя времени на размышления, она бьёт наверняка, вонзает металл уже в глазницу, тут же разворачивается и проходит через забаррикадированную калитку, замечая костлявое тело ещё одного ходячего. Её сердце бьётся на подобии гиперактивного кролика, дыхание краткое и быстрое. Она подкрадывается к входной двери, стараясь быть осторожной. Секунда, и она слышит звук разбивающегося о деревянный пол стекла, отчего она тут же срывается с места и бросается внутрь дома, совершенно отказываясь от осторожности и своей безопасности. Внутри этой хижины, скорее всего, она, её жизнь, и сейчас она может быть в опасности. Она проходит через дверной косяк, ловит краткое движение краем глаза. Поворот резкий и быстрый, размах увесистый и амплитудный (она больше никогда не даст её в обиду); лом с глухим звоном вдалбливается во что-то твёрдое и деревянное. — Ёбаный в рот, — хрипло и ошарашенно восклицает голос. — Йеджи, мать твою! Йеджи отшатывается назад, так, будто её ударили. Взгляд бежит по вытянутой руке, натыкаясь на лом, остановленный такой знакомой деревянной и изрисованной битой с гвоздями; конец лома грозно находится в паре сантиметров над головой Рюджин. Рюджин. Лом тут же падает на пол, свободная рука крепко хватает Рюджин за подол тёплого свитера. — Ты… — задыхается Йеджи, сердце всё ещё стучит прямо в глотке, глаза в панике бегают по родному лицу. Рюджин ловит её блуждающую по свитеру руку, сжимая ладонь чуть ли не до боли. Она прижимает Йеджи к себе, утаскивая от устрашающих картинок, где Рюджин может быть ранена, может быть в крови, может быть укушена, может быть мертва. — Не нервничай, — говорит Рюджин, обеспокоено хмуря брови. — Дыши. — Рюджин, — с перепугу надрывается Йеджи, голос требователен и неумолим. — Ты в порядке? Ты ранена? — Я в порядке, да, — следует немедленный ответ. — Один из них стоял у забора, а ещё один валялся у ворот. Я уж было подумала… — Со мной всё хорошо, — прерывает Рюджин, прижимаясь к Йеджи ещё ближе; она смиренно опускает чужую руку себе на грудь. — Эй, посмотри на меня. Я в порядке. — Тебя не… — Нет. Нет. Из Йеджи вырывается неслыханный ранее звук, что-то на грани полного отчаяния, ужаса и надежды; всё это соединяется в одну искаженную беспорядочную массу. Рюджин понимает. Шин нежно обвивает руками талию и утыкается носом в её шею. Это именно то, в чём Йеджи в данный момент нуждается больше всего; она мякнет в чужих объятиях, прижимаясь к шатенке так сильно, насколько возможно. Она сжимает руку в кулак и вонзает его в позвоночник Рюджин, будто наказывая. В ответ Шин лишь тихо успокаивает девушку, шепча о том, чтобы быть осторожнее с больным плечом. — Ты оставила меня совсем одну, — говорит Йеджи, глаза её горят, всё тело дрожит то ли от подступившего адреналина, то ли от адской боли. — Я проснулась, а тебя нигде нет. Я не знала, где ты. Ты будто испарилась. Зачем ты так со мной? — Прости меня, — Рюджин сильнее жмётся к её шее, признавая и осознавая свою вину, будто не понаслышке зная, какого это, постоянно жить в страхе потери близкого. — У нас закончился бензин, нам нужно было найти место для ночлега. Дело близится к вечеру, поэтому я решила рискнуть. Их было трое, считая того, которого ты прикончила у забора. Я отлучилась всего на десять минут; я в полном порядке, я тебе обещаю. — Почему ты не разбудила меня? — спрашивает Йеджи. Паника для неё, обычно, не свойственна, но в такие случаи она не может контролировать себя. Сердце падает в пятки, страх заставляет думать о том, что она оставлена на произвол судьбы, в полном одиночестве, в пронизанном смертью мире. Её окутывает страх того, что она потеряла Рюджин, не сумела спасти её, не добралась до неё вовремя. — Я хотела, чтобы ты отдохнула. Я и не думала, что ты проснёшься именно тогда, когда меня не будет. Большую часть пути ты бредила, находилась без сознания, — бормочет ей Рюджин прямо на ухо. Это звучит так грустно, так потерянно и так устало, что Йеджи хочется голыми ногтями вырвать из своего тела этот мерзкий вирус. — Пожалуйста, впредь буди меня, — почти умоляет она. — Я умею терпеть, но только рядом с тобой. Поэтому, прошу тебя. Пожалуйста. Рюджин притягивает её ещё ближе, и Йеджи уступает, позволяя адреналину покинуть её тело с громким и умиротворённым выдохом. Тело будто избавляется от страха, паники и горя. — Хорошо, — яростно обещает ей Рюджин. — Прости меня. Йеджи дышит сквозь агонию, разливающуюся по телу; её больше не держит мантра «бей или беги». Она вдруг вспоминает, что за первым симптомом следует второй: слабость, дискомфорт и ломота. Она отличается от режущей и ноющей боли первой стадии, отличается от первого прикосновения ваты к укусу. Вторая стадия ощущается гораздо глубже. Создаётся такое ощущение, что кто-то пленит её, пытает, втыкает лом в её тело, проламывая кости, желая распотрошить её всю, вынуть из неё последние крупицы жизни. Йеджи не считает уместным выпрашивать у Рюджин время для передышки от объятий, пытаясь свыкнуться с последовательной пульсацией, волной распространяющейся по всему телу. Она вновь бросает вызов всему этому, оставаясь в чужих руках так долго, как сможет вытерпеть. Рюджин отстраняется первой, и Йеджи испытывает непривычное ей чувство блаженства. Она считает, будто этим действием в очередной раз доказывает глупой болезни, что она сильнее. — Как ты вообще умудрилась добраться до сюда? Йеджи хватает Рюджин за запястье, решая научиться двигаться в теле, которое бы горбилось и корчилось от боли и ломоты, если бы она была слабее, если бы рядом не было Рюджин, если бы она хотела умереть: — Лихорадка, мне кажется, спала. Ты давала мне лекарства? Рюджин кивает и переплетает их пальцы: — Парацетамол с утра и пару витаминов после. Я не была уверена в том, что они помогут. Но они же помогли, верно? Это ведь значит, что твоя иммунная система крепнет и начинает ещё больше сопротивляться, да? — Да, я думаю, что так, — лжёт она. Рюджин не смотрит на неё, но, тем не менее, кратко улыбается этой хрупкой фальши. Йеджи не жалеет её за это, не ругает за желание держаться за малейший клочок надежды, насколько бы лживым он ни был. — Кстати, если тебе нужна будет помощь в дальнейшем передвижении, я тут нашла одну крутую штуковину; прямо для тебя, — говорит Рюджин, выпутывая пальцы из тёплой хватки и лучезарно улыбаясь; она шустро скрывается в соседней комнате, прежде чем Йеджи успевает возразить. Мгновение, и она возвращается в прихожую вместе с инвалидной коляской, пока ноги Йеджи намертво привариваются к деревянному полу. — Та-да! Выглядит бомбезно, правда же? Йеджи смотрит на инвалидную коляску с презрением и даже не позволяет себе признаться в том, как сильно ей хочется сейчас присесть: — О, ну супер вообще, — саркастично и невозмутимо заключает она. — Не хочешь ли протестить? И, поскольку Йеджи хочет ещё немножко пожить в собственной лжи, она говорит: — Может быть позже. Сначала нужно прибраться. Скоро закат. Рюджин смотрит на неё так, будто хочет возразить, и Йеджи вряд ли сможет пережить её: «всё в порядке», «лучше отдохни», «тебе больно?». Она мысленно благодарит Рюджин, которая в итоге отмалчивается и кратко ей кивает. — Я принесу все наши вещи из машины, а потом мы разберемся… с этим, — говорит она, указывая пальцем на мёртвого ходячего, спрятанного под обеденным столом. — Я пойду с тобой. Рюджин обеспокоено хмурится: — Не думаю, что тебе стоит… — Я пойду с тобой, — настаивает Йеджи. Рюджин внимательно смотрит на неё, и Йеджи изо всех сил надеется, что по её ровной осанке, по крепко схваченному в обе руки лому, по уверенному дыханию, Шин поймёт, что Йеджи настроена решительно. Она хочет доказать себе, что всё ещё многое может, что она не потерялась, что она способна постоять за Рюджин. Она хочет показать Шин, что ей не придётся никогда в жизни просыпаться в одиночку. Рюджин вздыхает и качает головой, восхищённо и чересчур влюблённо заключая: — Какая же ты всё-таки упрямая. Йеджи пожимает здоровым плечом: — Можешь взять с собой коляску, чтобы было удобней таскать вещи. Но я пойду с тобой. — Ага, конечно, — тянет Рюджин с полуулыбкой на пухлых губах, выкатывая коляску на улицу, — коляску потащу только ради сумок. Йеджи пропускает её вперёд, всё ещё уверенно шагая следом. Она уверена, что справится. Только она не уверена, насколько долго. На данный момент, она считает безоговорочной победой то, как она продолжает идти в ногу с Рюджин, каждый её шаг (спотыкающийся, мучительный) вровень с шагом шатенки.

***

Рюджин снятся уже произошедшие несколькими часами ранее события. Чёткая картинка укуса на плече, гниющая рана, от запаха и вида которой к горлу тут же подступает тошнота; она промывает её водой из найденного в хижине кувшина, слышит сдавленный крик Йеджи в зажатый между зубами рукав старой рубашки и выливает на рану последние капли перекиси. Даже во снах ей постоянно напоминают о том, что она всеми силами пытается забыть. Ей стоило возразить, когда Йеджи вызывается подежурить, умоляя Рюджин вздремнуть хотя бы пару часиков; Хван уверяет её, что она достаточно за сегодня отдохнула, но Рюджин видит её насквозь; понимает всё по тому, как Йеджи опирается головой о холодную стену, оставаясь неподвижной. Всё её тело настолько воет от боли, что она вряд ли вообще сможет спать. И, когда Рюджин просыпается от звуков удушья и рвотных позывов, в её голове окончательно стирается грань между реальностью и её ночными кошмарами. Она резко подымается с незнакомой ей кровати и несётся прочь из спальни в поисках Йеджи. Рюджин спотыкается о ржавую и ветхую мебель, опрокидывает уж слишком много вещей, даже несмотря на более-менее нормальное освещение. Она замечает на обеденном столе половинку батата, прежде чем находит Йеджи, сгорбившуюся над кухонной раковиной. Ногти впиваются в ржавый металл, колени дрожат, когда всё её тело вздымается от резкого вздоха. Рюджин бережно убирает волосы с её лица, кладёт руку ей на спину, начиная бормотать то, чего не слышит из-за звуков содрогающегося тела, которое отказывается от базовой человеческой потребности в еде. Рюджин невыносимо больно при осознании этого. Вирус продолжает захватывать тело Йеджи, превращая её во что-то незнакомое: она вновь горит, вместо того, чтобы быть тёплой; она дрожит от страха, хотя Рюджин всегда считала её очень храброй; она стыдливо отворачивается от шатенки, когда заканчивает; извиняется за то, за что не должна. Йеджи сутулится, упирается головой в предплечья, пытаясь отдышаться. Может, стоило бы начинать молиться с самого начала их пути, но Рюджин не верит в эту ерунду, отказываясь от веры из-за всех смертей, которые не смогла предотвратить; из-за смертей, которые сама совершила во время выживания. Но теперь она вымаливает у Бога ещё два дня. Она наливает в стакан воду, принесённую из машины. Проводит рукой по спутавшимся волосам Йеджи, нежно почёсывает кожу головы. Йеджи делает глубокий вдох и поворачивается к ней. «Карие» — всё, о чём думает Рюджин. Глаза Йеджи не налиты кровью, их не застлала пелена; они коричневые, как земля, где всё растёт и оживает. — Вот, вода, — заикается Рюджин, пытаясь взять себя в руки. — Тебе помочь? — Прости меня, — вместо этого хрипло говорит Йеджи. — Я не хотела тебя будить. Я просто пыталась заесть последнюю таблетку парацетамола, но в итоге я просто зря перевела продукты. Рюджин покачивает головой, приподнимая подбородок Йеджи и помогая ей выпить воды. Она уговаривает её осушить весь стакан, и Йеджи даже не протестует, жадно глотая прохладную жидкость. — Я воняю ото всюду, мне кажется от одного только запаха меня снова стошнит, — ворчит Йеджи. Рюджин так хочется утешить и умыть её, убаюкивая и повторяя ей, что всё будет хорошо. Но такой роскоши, как тёплый душ, у них больше нет; столько маленьких и бытовых вещей утеряно с приходом ада на землю. Сейчас она может лишь только обнять Йеджи, притянуть к себе за талию и аккуратно усадить девушку на скрипучий под её весом деревянный стул. Шатенка игнорирует то, как Йеджи смотрит на неё с широко распахнутыми щенячьими глазами, когда она опускается перед ней на корточки, а потом берёт чужую ледяную и потную ладошку в свою. Йеджи щёлкает пальцами перед её глазами. Или, можно сказать, пытается. Рюджин даже звука никакого не слышит. — Хватит накручивать; просто посмотри на меня, — тихо просит она; она не смеет повышать голоса, когда серьёзна. А Рюджин и так смотрит. Взгляд бегает по скулам и очертаниям челюсти, и Рюджин вспомнить не может, всегда ли её щёки были такими бледными и впалыми. Её взгляд невольно опускается на тонкую шею, и она задумывается о том, стоит ли вообще перевязывать и обрабатывать рану, которая всё равно продолжает расти. Рюджин замечает слабую дрожь в теле Йеджи, когда сжимает её ладонь в своей; разум тихо задаёт ей вопрос: «может всё же стоило прислушаться к словам Йеджи, забрать у неё пистолет и нажать на курок?». — Я не хочу умирать, — говорит Йеджи. Глаза Рюджин наливаются кровью, и она задерживает дыхание. — Что бы ни случилось, сколько бы времени ни потребовалось, чтобы добраться до центра, я не хочу умирать. Если бы я хотела, то уже застрелилась бы сама; или съела бы все наши запасы, пока ты спишь. Ты бы проснулась голодной и ворчливой, и сама бы меня за это прикончила. Она замолкает, переводя дух, а Рюджин ждёт, цепляясь за каждое слово, даже не может найти в себе силы подразнить Йеджи за ужасную попытку пошутить и поднять настроение. — Я борюсь, Рюджин, — будто ругает Йеджи, глаза опухшие и такие усталые, но всё такие же по-кошачьи свирепые, что Рюджин аж завидно. — Не только для тебя, но и для себя самой. Мы ведь уже так далеко зашли. — Настолько далеко, что уже поздно оборачиваться назад и сожалеть о принятых решениях? — спрашивает Рюджин, чувствуя, как тяжесть на крепких плечах становится более терпимой, чем в последние два дня. Йеджи почти незаметно кивает: — В яблочко. Ты поседеешь и превратишься в огромную ходячую морщину, если не перестанешь так часто хмуриться. Рюджин тихонько улыбается: — Помнишь время, когда я была блондинкой? — Боже, ты такая непредсказуемая со своей сменой тем для разговора, — фыркает Йеджи. — Но, да, помню. Тебе очень шёл блонд. Хотя мне и твой натуральный цвет волос нравится. — А что, если я вдруг захочу перекраситься в фиолетовый? — Я уверена, что мне и этот цвет бы на тебе понравился. — Почему я даже не удивлена? — дразнит Рюджин, прежде чем прижаться губами к костяшкам пальцев Йеджи, наблюдая за тем, как взгляд смягчается, а к щекам возвращается уже такой привычный румянец. — Что будем делать? — немного беспомощно спрашивает она. — Ты и так прекрасно знаешь, — мягко говорит Хван, и Рюджин чувствует, как она сжимает пальцы. — Уйдём отсюда с приходом рассвета. Я буду идти за тобой так долго, как смогу, потому что по крайней мере одна из нас должна быть начеку в случае опасности. Хотя, мне всё равно кажется, что в конце концов нам понадобится помощь этой тупорылой и ущемляющей меня каталки. Тебе придётся меня везти. Ты с этим справишься? Рюджин кряхтит, потому что Йеджи говорит об этом так, будто это трудно; будто она не знает, что Рюджин сделает ради неё всё: — Солнце, не забывай, что я в разы сильнее тебя. Йеджи дуется: — Да, окей, я помню, ты сильнее меня. Проехали, — фыркает она. — А что, собственно, мешает нам взломать какую-нибудь из машин? Я помню, как это делать. Рюджин тихо угукает: — Да, было бы неплохо. Перед столицей есть пригород, но понадобится время, чтобы найти пригодную для езды машину. Придётся разделиться, чтобы увеличить радиус поиска, а это слишком рискованно. Если те, с радио, действительно расчищали пути, то, возможно, они оттеснили целые орды в близлежащие пригороды. — А что, если эти орды толпятся прямо у медицинского центра? — Ну, или так, — соглашается Рюджин. — Как бы иронично это не звучало, но самое безопасное решение — идти напролом, рискуя всем, когда мы подберёмся достаточно близко к выжившим в центре. — Хорошо, а если мы поступим так: если мы всё же найдём машину, то доедем на ней до пригорода, чтобы не рисковать своими шкурами напрасно. Высадимся там, потому что разъезжать на машине в столице — смертный приговор. Все мертвецы сбегутся на громкий шум колёс и двигателя, — советует Йеджи. — Отличный план. Может быть, по таким меркам, нам удастся добраться до города уже сегодня вечером, — говорит Рюджин чуть громче, а в груди что-то покалывает, пока она медленно потирает выступающие и раздражённые суставы пальцев Йеджи. Она многое не говорит («надеюсь, мы справимся»), многое не спрашивает («найдём ли мы вообще в этом огроменном Сеуле лечебный центр?»), потому что всё стало ясно, как чистое над головой небо: Рюджин не сможет пережить потерю Йеджи, а Йеджи, в свою очередь, не хочет умирать. Рюджин надеется, что этих причин достаточно для того, чтобы свернуть горы. — Прости меня за картофелину, — бормочет Йеджи, расстроенно косясь на одинокую половинку корнеплода, оставленную на столе. Рюджин выпускает чужую ладошку и хватает в руки овощ: — Прекращай извиняться за то, что не можешь контролировать, — заключает она, прежде чем откусить батат с другого конца, жадно жуя. — Кроме того, — глотает, — это значит, что мне достанется больше. И это всё благодаря тебе. Так что спасибо. Йеджи смеётся, искренне, тихо и сбивчиво, позволяя хохоту превратиться в ласковую на губах улыбку: — Рада помочь. И это вряд ли что-то изменит; Йеджи теперь не может есть, сердце Рюджин всё ещё вдребезги разбито, а до центра ещё два долгих дня и тернистый адский путь. Но Йеджи, наконец, улыбается, и это всегда будет выше всего, ведь данная улыбка подобна чему-то небесно-божественному. Она молится («Боже, позволь нам успеть, дай нам ещё два дня, не забирай её у меня»). И, поскольку Йеджи улыбается, Рюджин верит.

***

Йеджи вытаскивает виток проводов из-под руля, пытаясь оставаться спокойной и сдержанной, когда начинает перебирать их в руках. — Йеджи? — кричит Рюджин, когда группа яростно ревущих ходячих надвигается прямо на них. — Сосредоточься! Не дай себя убить! — отвечает Йеджи и шустро хватает нож затёкшими и ноющими пальцами, начиная обнажать провода. Рюджин рычит где-то рядом с ней, что заставляет её ускориться. Йеджи считает неимоверной удачей, когда замечает припаркованную у обочины машину, в которой, по её памяти, достаточно легко вскрыть отсек под рулём и завести таким способом двигатель. Затем их удивление в собственной удачливости возрастает до небес, когда они с лёгкостью вскрывают водительскую дверь, на панели замечая, что бак бензина заполнен наполовину; место для автомобильного ключа взломано уже до них. Всё это значит, что до них эту машину угоняли уже хотя бы единожды и, что удивляет ещё больше: работающий, не заблокированный руль. Они настолько воодушевлены и беззаботны, что Рюджин даже устраивает ей целую лекцию о том, что нужно учиться водить только на механике, в это время пытаясь вскрыть отсек сначала карманным ножом, а потом и ломом Йеджи. Их удача улетучивается сразу же, как пластиковая крышка трещит и трескается под чужим напором, громким хрустом разносясь по пустынной дороге. Громкий, жадный и неживой рык доходит до ушей, топот чужих ног вибрацией раздаётся по асфальту. Действовать следовало быстро. Рюджин в считанные мгновения швыряет рюкзак на задние сидения, вылетая из машины. Йеджи бросается к рулю, изгибается в пояснице, растягиваясь вдоль центральной консоли, и берёт кашу из проводов, начиная очищать их от оболочки. «Полдень» — проносится в голове Йеджи; напоминание о том, что в это время ходячие не такие быстрые, как ночью. Неважно, сколько их; Рюджин точно справится со всеми. Она слышит звериный рёв где-то позади себя, а потом и успокаивающий звук хладнокровного удара битой прямо по хрупкому черепу. Йеджи ускоряется, торопливо скручивает провода зажигания и аккумулятора воедино. Она блаженно вздыхает, слыша помехи на радио. — Как там у тебя дела? — кричит Рюджин, и Йеджи слышит очередной хруст биты о чей-то череп. — Сука, откуда их столько? — Я уже почти закончила! — кричит в ответ Йеджи. Она перебирает между пальцев оставшиеся провода, зная, что нужен ещё один, чтобы завести машину. Вот только Йеджи теперь не помнит, какой. Девушка смотрит на провода в широко раскрытой ладони и замирает. Она прекрасно помнит, как постоянно боялась забыть свой телефон, когда он ещё был у неё при себе; помнит то, как уверенно лезла рукой в карман, тут же чувствуя, как выворачивает желудок: телефона нет там, где он всегда должен быть. Такой же уровень замешательства она испытывает и сейчас. Она, конечно, не автомобильный механик, но за шесть лет всё же может похвастаться довольно-таки обширным количеством взломанных и заведённых таким способом машин. Данный навык был настолько необходим в апокалипсисе, что забыть о таком она бы точно никогда не смогла. Наверное. — Не хочу тебя торопить, солнце, но, пожалуйста, шустрее! — кричит Рюджин прямо за её спиной. Йеджи делает интуитивный выбор, начиная оголять один из проводов перед тем, как передумать. Она пытается быть осторожной, чтобы не поджарить себя, надеясь на то, что выбор был сделан правильный. В левой руке два уже скрученных между собой проводка, в правой только что оголённый. — Прошу, сработай, прошу, сработай, прошу, прошу, прошу, — бормочет она, прикусывает язык, зажмуривает глаза и, делая глубокий вдох, подносит проводки друг к другу. Никогда в жизни она так сильно не радовалась работающему двигателю. — Рюджин! — зовёт она и вдруг закрывает рот рукой, сжимая челюсть от резкой боли; глотает один стон за другим, пытаясь вернуться обратно, на пассажирское сидение. Рюджин тут же запрыгивает в машину, и Йеджи забирает у неё биту, как только захлопывается водительская дверь. Шатенка, похоже, даже не знает, что делать и куда класть руки. — Ручной тормоз, потом сцепление, а потом переключаешь на первую передачу, — тараторит Йеджи сквозь громкие вздохи. — Точняк, — бормочет Рюджин, опуская руку на руль. — Я так и знала. Йеджи, несмотря ни на что, смеётся. Это приносит ей такую невыносимо острую боль, что ей приходится свернуться калачиком и поджать под себя ноги, чтобы хоть как-то удержать тело от разрушения; она всё ещё продолжает заливаться хохотом, краткие и тонкие смешки больше напоминают громкие выдохи невпопад. Она очень сильно устала («когда я в последний раз спала?»), очень голодна («я вообще сегодня что-то кушала?») и очень напугана («как же назывался в итоге тот провод, и от чего он?»); но то, как Рюджин украдкой смотрит на неё блестящими глазами, улыбается кривой ухмылкой и ловко лавирует между стоящими автомобилями и оставшимися на шоссе ходячими, заставляет Йеджи считать, что всё, кроме этого, не имеет никакого значения. — Я же человек. Мне свойственно паниковать и забывать обо всём, когда на кону стоит наша жизнь, — театрально хнычет Рюджин. — Перестань надо мной смеяться! Йеджи нравится такой ход мыслей, и она пытается наложить его на произошедшее ранее недоразумение с проводами: — Ага, щас, — умудряется произнести с сарказмом и насмешкой. — Погоди-ка, — предупреждает Рюджин. Йеджи упирается ладонью о приборную панель, вжимаясь в сидение, чтобы не вылететь плашмя через лобовое стекло, когда Рюджин давит на газ и маневренно вклинивается в крутой поворот. Она ждёт, пока их перестанет крутить, прежде чем повернуться в сторону младшей, вручая ей в уже ожидающую ладошку защёлку от ремня безопасности. Пристёгиваться оказалось гораздо больнее, чем она себе представляла; это наводит на мысли, мечты о том, что в центре её ждёт хорошая еда, чистая и тёплая постель, а главное: лекарство. — Спасибо, — шепчет она, когда Рюджин пристёгивает её. — Ты как? Йеджи хочет плакать; хочет, чтобы вся боль испарилась; хочет сказать «хорошо», чтобы это слово стало реальностью: — А ты как? Это же ты билась с ними. — В какой-то момент я неудачно врезалась в боковое зеркало, поэтому, мне кажется, там останется синяк. А так… я в порядке. Никаких укусов, — уверяет её Рюджин. — Отлично, — выдыхает Йеджи и жалеет о том, что не может сказать того же о себе. — Кстати говоря, инвалидное кресло пришлось оставить. Я не успела загрузить его в багажник. Йеджи удивлённо моргает. Сглатывает. Даже не знает, что ответить; но теперь, в отличие от прошлого раза, она спокойна. — Ничего страшного, — выдавливает из себя она, надеясь, что этот ответ окажется правильным. Рюджин тихо угукает: — До города ещё пара часов, так что можешь пока отдохнуть, если хочешь. — Нет, — говорит Йеджи, прежде чем сдержаться. Что-то происходит, она в этом уверена. Скорее всего, это ещё один из симптомов. Или она просто застряла в паническом от выживания состоянии. Может быть. Она изо всех сил старается вспомнить, с чем ей ещё предстоит столкнуться, прежде чем она станет ещё одним безликим ходячим; она пытается ухватиться хотя бы за какую-то мысль, но в конечном итоге проваливается в забытьё, в бесконечный круговорот безумия, который ещё больше ломает и разрушает её. Но она уверена в том, что, если заснёт, то полностью потеряет контроль над собой и своим телом. Усталость пробивает до костей, желание умиротворения растекается по телу, но Йеджи борется изо всех сил, хоть агония и бесконечна. Тело будто перестало любить её, несмотря на всё то, что она сделала, чтобы сохранить ему жизнь. Она больше не доверяет ему, боится спать или отвлекаться, ясно понимая, что части её организма уже работают иначе. Её желудок больше не может переваривать пищу, её лёгкие больше не могут дышать ровно, а её мозг… — Помнишь, как мы познакомились? Рюджин бросает на неё слегка напуганный взгляд: — Что? Йеджи давит глубже, проталкивается вглубь воспоминаний: — Ты заселилась раньше, чем я, узнала, что я буду твоей соседкой, а потом каким-то чудесным образом добыла у нашего завхоза мой номер. Это было так мило. Рюджин, благослави её Боже, продолжает вспоминать вместе с ней: — Я лучшая, не так ли? Все идёт хорошо. — Ты написала мне, чтобы спросить, какую из коек я займу, а потом добавила, что я очень красивая, судя по аватарке, — продолжает она. — Разве? — старшая паникует, прежде чем понять, что Рюджин всего лишь шутит. — О чём я только думала? — О том, что я очень красивая. Рюджин ухмыляется и уклончиво мычит, в мгновение опускает руку рядом с животом Йеджи и резко тормозит, маневрируя между двумя узко расположенными друг к другу машинами. Йеджи почти ничего не замечает, сосредоточиваясь на воспоминании: — А потом ты предложила помочь с заездом, но я не знала, как ты выглядишь, поэтому ты сказала, что обнимешь меня сразу же, как я зайду в вестибюль, чтобы я тебя узнала. Кстати, я до сих пор поверить не могу, что ты так и сделала. Ты же просто могла бы подождать меня в нашей комнате. Я без проблем нашла бы до неё дорогу сама. Рюджин пожимает плечами, но краснеет, опуская ладонь на колени Йеджи, барабаня по ним один, два, три раза, перед тем как переключить передачу: — Ну, так бы было скучно. В конце-то концов мой способ сработал, так ведь? Ты же сразу меня узнала. — Ты была такой милой. Что же с тобой стало? — Йеджи удаётся пошутить; спокойствие растекается по телу. Она вспомнила что-то, и вспомнила правильно. — Ты была такой красивой. Что же с тобой стало? — Рюджин повторяет с такой же интонацией. Йеджи дуется, но возражать и обижаться не собирается. — Почему ты вдруг вообще это вспомнила? — спрашивает Рюджин. И Йеджи могла бы ответить что-то на подобии: «я чуть не убила нас, потому что забыла, какой провод нужен для зажигания»; или: «я понятия не имею, о какой инвалидной коляске ты говоришь»; или: «мне кажется, что у меня осталось очень мало времени». — Просто так, — вместо этого говорит Йеджи. — Просто вспомнила. — Странное время для душераздирающей ностальгии, но ладно. — Перестань меня дразнить, — хнычет Йеджи. — Тогда ложись спать. Йеджи вздыхает, сожалея о том, что не может: — Может быть позже. Она смотрит сквозь треснутое окно и наблюдает за окружающим их миром. Она не знает, сколько времени им придётся петлять по переполненным пустыми автомобилями дорогам, хотя она почти уверена в том, что Рюджин ей уже об этом ни раз говорила. Она не знает, что случилось с их вторым рюкзаком с лишней одеждой. Она не знает, с каких пор на них с Рюджин их парные потрёпанные кожаные куртки. Но она знает, как познакомилась с Рюджин; знает, что болтала с ней ночами напролет на верхнем ярусе их кровати; знает, что они целый день бродили по городу в поисках лучшего молочного хлеба с матча чаем. — Шин Рюджин. — Хван Йеджи. Йеджи моргает, а затем бормочет себе под нос: «Хван». Оно кажется чуждым, незнакомым и непривычным, и она старается не думать о том, что ещё успела забыть, пока отвлеклась. Она больше не понимает, что болит, когда склоняет голову к бардачку, когда тянет руку через консоль, опуская её на бедро Рюджин. Она так, так устала. Она хочет покинуть это тело, хочет отправиться туда, где спокойно; где нет места боли, тревоге и страху, где она наконец-то сможет отдохнуть. Всё ещё… — Рюджин. Рюджин смотрит на неё, теперь немного обеспокоено: — Йеджи? Она качает головой: — Ничего. Просто… Рюджин. Чужая ладонь накрывает её, но не сжимает. Йеджи утешает тот факт, что Рюджин знает Йеджи настолько хорошо, что она способна закрыть все её пробелы. — Я здесь. Дыхание Йеджи выравнивается. Она борется с каждой мыслью, которая хочет утащить её от самого главного: если Рюджин здесь, тогда Йеджи ни за что не оставит её.

***

Рюджин тащит Йеджи в небольшой магазинчик, уже забаррикадированный фанерой и металлическими пластами; они протискиваются между двумя полками, загораживающими выломанную входную дверь. Рюджин не успевает выдохнуть, как Йеджи вырывается из её хватки и валит на пол одного из ходячих, спотыкаясь и отшатываясь в сторону, когда бита Рюджин идеально чётко заканчивает начатое. Йеджи со всей силы замахивается обеими руками, вонзая лом в очередного мертвеца. Это уже третий магазин, который они зачищают за эту ночь, и Рюджин благодарит адреналин и страх, которые подавляют всю её внутреннюю боль; она ловко вытягивает биту, создавая расстояние между собой и очередным плетущемся в её сторону упырём. Руки устали, но ладони душат биту, когда она замахивается, вдребезги разбивая голову ходячего, и ударной волной отбрасывает его тело к бетонной стене. Рюджин не знает, сколько мертвечины они уже изничтожили, не знает, сколько времени это заняло, но магазин в скором времени погружается в умиротворённую тишину. Шатенка осматривает помещение ещё раз, на всякий случай заглядывая под прилавок. Она убивает ещё одного ходячего в складском помещении, решая избавиться от него, нежели запирать его там, слушая глухие удары головой по деревянную дверь. Здесь нет чёрного хода и нет больших окон; есть только один вход, который в то же время служит и выходом. Этот магазин — лучшее место из всех, где им удалось за сегодня побывать. Только в момент, когда она роняет биту на пол, она понимает, что они попали в аптеку. Если бы она не была так изнеможена, если бы не скиталась последние восемь часов в поисках хорошо защищённого места для ночлега, если бы не была так обеспокоена самочувствием Йеджи, она бы во весь голос заржала над абсурдностью этой ситуации. Она находит Йеджи у стены, самой дальней от забаррикадированного входа. — Всё чисто, — утверждает Рюджин. Йеджи даже не дёргается. В темноте трудно что-то разглядеть, но Рюджин почти уверена, что глаза Йеджи закрыты, а губы прерывисто и хрипло глотают воздух. Рюджин тянет палец к кулаку Йеджи, будто прося его разжать, а потом медленно берёт девушку за затылок и опускается с ней на пол. Бросать вызов городу посреди ночи — не тот риск, на который они обычно идут ради победы. Города — живые кладбища и пустоши; они кишат мертвецами, которых не в состоянии удержать земля. Населённые пункты абсолютно ничего не могут предложить выжившим. Между вирусом и армией, постройки либо разрушаются и обчищаются, либо попросту стираются с лица земли. Эта аптека пережила ад из мертвецов и военной техники, но всё же выстояла. Небоскрёбы и крупные достопримечательности рухнули первыми, а вот крохотные магазины и избушки продолжают упорно стоять, напоминая о том, что здесь когда-то были люди, что здесь была жизнь, что когда-то это место знало о том, что такое покой и мир над головой. Рюджин ненавидит себя за то, что не сумела довезти их до окраины города до наступления ночи; ненавидит за то, что им пришлось рискнуть и узнать, как это место встретит их в кромешной тьме; ненавидит за то, что только так они смогли обогнать время. Больше всего на свете Рюджин тошнит от беспомощности. Она хочет обменять своё тело на что-то более сильное, быстрое, ловкое, чтобы ей не приходилось смотреть на то, как Йеджи, больная и измотанная, машет ломом из стороны в сторону каждый раз, когда они обчищают магазины, или узкую телефонную будку, или то, что раньше было рестораном, или дорогу, устланную голодными и беспощадными ходячими, мёртвыми телами и горами мусора. Рюджин сидит рядом с Йеджи, не сводя глаз с узкой щели, через которую они проскользнули внутрь. До рассвета остаётся час. — Где мы? Рюджин тяжело сглатывает, а по телу пробегает дрожь: — Уже в столице, — осторожно отвечает она. Она чувствует на себе пристальный взгляд, и ей интересно, какой же вопрос Йеджи задаст следующим. — Рюджин, — начинает Йеджи, и это единственное, что получается проговорить чётко. — Сколько раз я тебя об этом спрашивала? Рюджин прислоняется головой к стене, опуская ладонь на постоянно дёргающееся колено Йеджи: — Я, честно, уже сбилась со счёта, — отвечает она и не поворачивается, боясь увидеть в чужом взгляде душераздирающее горе, которое она увидела в первый раз несколькими часами ранее, когда сказала Йеджи правду, которую девушка и сама без того понимала. — Мы поэтому и приехали в столицу? — Да, — медленно выдыхает Рюджин. Йеджи замолкает, а затем выдавливает стыдливо: — Прости. — Не извиняйся, — шепчет Рюджин. — Продолжай спрашивать. Я всегда буду тебе отвечать. Дыхание Йеджи сбивается: — Рюджин. — Я здесь. Кто-то воет вдалеке, и Рюджин не может понять, человек это или нет, пока громкий звук эхом доносится до ушей. Это происходит не в первый раз, и Рюджин невольно задаётся вопросом, единственные ли они выжившие в этой округе, которые пытаются пережить эту ночь. Она недоумевает, почему медцентр не отправляет спасательные бригады, и пытается успокоить себя тем, что люди, попавшие туда, настолько сильно привыкают к снова обретённой цивилизации, что впредь отказываются покидать их маленький идеальный мир; отказываются возвращаться в адскую реальность. Они недвижно сидят, прижавшись друг к другу и затаив дыхание, и ждут восхода солнца. Каждый раз, когда ходячие, по двое или трое, толкаются в проём между большими полками, Рюджин подымается, опираясь о стену, и тихо сжимает руку на колене Йеджи, безмолвно умоляя её оставаться на месте и сидеть смирно. И каждый раз ходячие убираются прочь, не замечая лёгкую добычу всего лишь в паре метров от входа. Когда тени вновь сгущаются у входа, Йеджи задерживает дыхание, крепче сжимает в руках лом, оставаясь неподвижной настолько, насколько это возможно. Рюджин считает каждую пережитую минуту чудом. Это уматывает, и Рюджин уверена в том, что ещё одну такую ночь они уже не переживут. Четвёртый день встречает их ясным небом и тёплым осенним солнцем. Утро не избавляет их от кошмара, но оно даёт им ещё один шанс. Они всё ещё сидят в углу, пока солнечные лучи пробираются сквозь узкие щели; Рюджин нежно сжимает чужое колено и медленно подымается на ноги. Она бесшумно двигается между полок, ловко перешагивая трупы. Она заглядывает в щели заколоченных крохотных окошек и облегчённо выдыхает, когда видит, что ходячие медленно покачиваются на подкашивающихся ногах; одни в тени, другие в лучах солнечного света; никого из них не стоит вблизи аптеки. — Можем идти, — проверяет она. Более глупые из ходячих на тихий звук лишь только дёргаются на месте. Те, что в разы опаснее, сначала идут на слова, но, в итоге, почему-то отворачиваются от аптеки, будто им становится неинтересна добыча, за которой надо куда-то лезть. Спиной она чувствует, как Йеджи подымается со своего места, не издавая ни звука. Рюджин отходит от фанерных плит и оборачивается, чтобы помочь старшей. Она ловит Йеджи за локоть, пока та невпопад покачивается на подкашивающихся ногах. — Осторожней. Давай, облокотись на меня, — бормочет Рюджин. Йеджи не двигается. Рюджин подымает голову, приоткрывает рот, чтобы спросить, что случилось; взгляд останавливается на той, кого она теперь не узнаёт. Лицо Йеджи искажено в приступе голодной ярости, слюна стекает из уголка искривлённых потрескавшихся губ. До Рюджин доходит слишком поздно; пальцы Йеджи жестоко смыкаются вокруг её шеи, ногти впиваются в тонкую и нежную кожу. Инстинкты просыпаются раньше ошарашенного мозга, и Рюджин срывается с места, отшатывается назад, хватает биту и, взмахивая ей, ударяет Йеджи по локтю. Шатенка вырывается из удушающей хватки и пытается откашляться. Ноги сами собой переступают через гнилые трупы, и Рюджин внимательно смотрит, не попала ли она по Йеджи гвоздём, пока на кончике языка вертится грустное: «прости меня». Она мельком замечает кожу локтя, быстро покрывающуюся огромной гематомой, и облегчённо выдыхает, прежде чем Йеджи е наваливается на неё, двигаясь по-животному быстро и резко, будто наплевав на все травмы, которые получила. Пятка натыкается на труп, нога больно подворачивается, и Рюджин валится на кафельный пол, роняет биту, чтобы упереться руками Йеджи в грудь, удерживая её поодаль от себя изо всех сил. Йеджи рычит бешено, по-звериному, теперь совсем не похожая на человека. Рюджин пинает её ногой в живот, пытаясь выбраться. Йеджи снова рвётся к ней, невозмутимая и неустрашимая, и Рюджин удаётся схватить её за шею, удерживая весь наваливающийся вес Йеджи одной вытянутой рукой. Другой рукой она судорожно рыскает по кафелю, пытается найти оружие, схватить хотя бы что-то, что спасёт её. Она находит решение между своим ремнём и джинсами; там, где оно было на протяжении всех четырёх дней. Она рыдает навзрыд, когда вытаскивает пистолет; рыдает, когда сжимает его в трясущейся ладони; рыдает, когда прицеливается прямо в голову. В какой-то момент Рюджин заставила себя поверить в то, что с Йеджи всё будет в порядке. Она обрабатывала и осматривала её укус; оставляла её одну в машине на долгие десять минут; перестала спрашивать, здесь ли она, жива ли она и она ли это; она спала, пока Йеджи дежурила, хотя понимала, что, если Хван превратится ночью, то она не сумеет защититься. Иллюзия превратилась в надежду, а потом и в веру, только ради того, чтобы разрушиться в тот момент, когда они уже почти справились. Пистолет уже в её руке; прицел наставлен прямо на чужой лоб; Йеджи не двигается, не пытается избежать ужасающей участи, сосредоточиваясь лишь на том, как же вонзить в Рюджин свои острые зубы. Всё, что остаётся сделать — нажать на курок. Рюджин не может. Она не смогла тогда, не сможет и сейчас, даже здесь, на пропитанном кровью кафеле, в горе трупов, в нескольких десятках сантиметров от широко раскрытого рта Йеджи. — Вернись, — выдавливает она сквозь слёзы, всё ещё прицеливаясь, готовясь к выстрелу. — Вернись ко мне, Йеджи, пожалуйста. Йеджи щёлкает зубами, и мёртвая хватка на её шее усиливается; на лбу Йеджи выступают вены, а губы синеют. И… Рюджин сдаётся. Она опускает руки на землю и зажмуривает глаза, когда Йеджи больно вжимает её запястья в кафельный и холодный пол. Удар. Потом второй. Сдавленный вопль рядом с ухом, а затем холод и пустота. Рюджин распахивает глаза, внезапно освобождаясь от веса Йеджи. Она переворачивается на бок и не дышит, видя, как Йеджи отползает от неё на четвереньках, склонив голову к земле, сгорбив дрожащую спину. — Йеджи, — выдыхает Рюджин, садясь на колени, намереваясь доползти до старшей; громкий чужой стон позади отвлекает её, она храбро хватает в руки биту, бросаясь назад. Она ловко подымается и атакует. В этот раз она не колеблется. Она убивает ходячего там, где он и стоит. Рюджин торопливо утирает слёзы, проверяя, не зашли ли в аптеку другие ходячие. Она оттаскивает тело подальше, встаёт на колени и ползёт к Йеджи, прикусывая язык от острой боли в шее и лодыжке. Она аккуратно касается напряжённого плеча. Йеджи вздрагивает так, будто её обожгли, и бросается прочь, пока её спина не вжимается в бетонную стену. Она скулит, прижимает колени к груди, пока ногти впиваются в череп; она плачет, вонзая зубы в потрескавшиеся до крови губы. Рюджин подходит ближе. Глаза Йеджи распахиваются, и Рюджин замирает под её полным грусти взглядом. — Я сделала тебе больно, — всхлипывает Йеджи. — Это была не ты, — яростно говорит Рюджин, сердце выпрыгивает из груди. — Я же просила тебя… — Йеджи задыхается слезами. — Ты обещала мне, что не допустишь того, чтобы я причинила тебе боль. Рюджин медленно продвигается ближе, покачивая головой. Йеджи вдавливается в стену: — Я не смогла… не смогла этого сделать… — Ты должна была, — шипит Йеджи. — ты просила меня бороться, постараться справиться. Но ты просто… сдалась… Я же могла… Ты сдалась, Рюджин. Зачем ты… как ты могла… я ведь… Рюджин совершает безумный поступок. Она сокращает расстояние до того, как Йеджи успевает пошевелиться, просовывает ей руку прямо за шею и притягивает дрожащее крохотное тельце к груди. Йеджи борется с ней, слабо бьёт её туда, куда только может дотянуться, и плачет. Рюджин лишь только прижимает её ближе, пока Йеджи не успокаивается, обмякая в тёплых руках, сдерживая в груди разбитые горем всхлипы. — Прости меня, — Рюджин плачет вместе с ней, нежно и мягко целует в макушку, радуясь, что Йеджи помнит про их обещания, помнит про сказанные ранее слова. — Спасибо, что вернулась. Она чувствует, как трясущиеся руки сжимают её свитер: — Ты не должна сдаваться, Рюджин. Рюджин дрожит и впервые понимает, как же сложно сдержать это обещание: — Хорошо, — клянётся она, потому что Йеджи вернулась. — Я больше никогда не сдамся. Она прижимает Йеджи так близко, насколько может, игнорирует все больные и кровоточащие места на своём теле и пугается того, насколько же старшая крохотная и худощавая в её объятиях. — Рюджин, — выдыхает Йеджи, и это звучит так напугано, что шатенка вздрагивает. — Знаю, — говорит она, наблюдая за тем, как солнечный луч бежит по полу, играя на щелях, потёртостях, лужах крови и сваленных в кучу трупах. — Мы почти добрались до них.

***

Как же Йеджи хочется это забыть. Она знает, что уже многого не помнит: адрес, где она жила до отъезда в колледж; номер их с Рюджин комнаты, где любовь выражалась в ночных посиделках и ночёвках в обнимку; имя большеглазой высокой девушки, до которой она так и не смогла докричаться, как только объявили тревогу; она помнит, как рука отчаянно тянулась к ней в огромной толпе, но их с Рюджин уносило дальше, в темноту. Но она отчётливо помнит кровожадную ярость и опустошающий её голод, который нарастал и поглощал её желудок; помнит, как это чувство вдруг растеклось по её венам, подобно лесному пожару; это продлилось всего пару минут, но это был первый раз за четыре дня, когда ей не было больно. Это было похоже на жестокий акт милосердия, и Йеджи ненавидит себя за то, что поддалась ему, что позволила себе дойти до этого; позволила себе прочувствовать, каково это: душить Рюджин собственными руками, впиваться ногтями в её хрупкое и такое нежное тело, царапать кожаную одежду, заставлять шатенку беспомощно сдаться. Она помнит всё это в ярких, мучительных подробностях, и, поскольку у неё не удаётся забыть, она продолжает из разу в раз умолять Рюджин оставить её здесь, связанную и с кляпом во рту, пока Рюджин ищет помощь. Спасение себя уже мало её заботило; всё, чего она хотела, так это увести Рюджин подальше от самой себя, чтобы шатенка была в безопасности. Рюджин отказывается сразу, потому что это Рюджин. — У нас больше нет на это времени, — говорит она. — Ты не ела последние два дня; я голодаю с тех пор, как у нас закончились все запасы еды и воды. Мы с тобой не спали. Я понимаю, чего ты хочешь, и, будь мы в другой ситуации, я бы с тобой согласилась. Но, честно говоря, дело не только в том, что мне будет безумно больно тебя оставлять. Дело в том, что я просто не смогу уйти, найти помощь в одиночку, а потом вернуться за тобой, чтобы пройти то же самое расстояние во второй раз. «Так оставь меня и не возвращайся» — не может сказать Йеджи. Или же всё-таки может, потому что Рюджин хмурится, смотря на неё. — Я никогда не оставлю тебя. Я знаю, на что ты давишь. Хватит. Это была не ты. — Это была я, Рюджин. Я помню, как разозлилась и сделала тебе больно; помню, как не могла остановиться. — Хорошо, я свяжу тебя и вставлю в рот кляп. Но я никогда и ни за что не брошу тебя. Йеджи качает головой и чувствует, что сейчас либо расплачется, либо растворится в маниакальном смехе: — Ты не сможешь справиться с ордами мертвецов, даже, если сейчас утро. Рюджин шагает в её сторону, срывая со свитера очередной лоскут ткани: — Поспорим? — Мы бы сэкономили больше времени, если бы знали, куда идти, — в последний раз пытается Йеджи. — Возможно, — признаёт Рюджин. — Но сейчас мне кажется, что это не имеет никакого значения. Может, путь до туда займёт столько же времени, сколько и мой путь туда и обратно в одиночку. Кто знает? Если бы у нас было больше времени… — умолкает она, ведь сейчас они не могут позволить себе ожидание и планирование, ведь Йеджи уже… — Я не брошу тебя, Йеджи. Если я потеряю тебя до того, как вернусь, то я никогда не смогу себе этого простить. Йеджи знает толк в непростительных вещах. Она понимает, чего боится Рюджин, потому что она боится абсолютно того же: потерять полный контроль над своим телом до её возвращения, потерять шанс сказать ей то, что так давно хотела. Времени остаётся слишком мало. — Только не связывай мне руки, — говорит Йеджи. — Ты не сможешь сражаться в таком состоянии. Йеджи не помнит, но она, вроде, улыбается и смеётся, зная, что ей постоянно приходится сражаться: — Поспорим? Рюджин смотрит на неё с устрашающим удивлением, но всё же кратко кивает. — Можно я скажу тебе пару последних слов? На случай, если… Йеджи запоминает улыбку, которую Рюджин дарит ей в этот момент; она кажется такой хрупкой, грустной, но такой смелой. Йеджи запоминает, как подкашиваются ноги, как она перестаёт дышать, чувствуя, будто сердце собирается выпрыгнуть из груди до того, как вирус умертвит его. Она запоминает, как наклоняется вперёд и подходит к Рюджин вплотную, опускает ладонь на её шею и тянется к ней, пока они не соприкасаются носами. Она запоминает, как Рюджин блаженно прикрывает усталые глаза, совсем иначе, чем тогда, когда она, сдавшись, зажмурила их в аптеке. — Пока что нет, — умоляет её Рюджин, казалось, зная о тех самых заветных словах. — Ты обещала бороться, помнишь? Сказать мне, когда поправишься. — Я не могу позволить себе забыть это. Йеджи не знает, сколько времени прошло с тех пор. Солнце светит безжалостно ярко; так, что Йеджи теперь понимает, почему ходячие шарахаются от него. Голова болит так, будто её пару раз ударили молотком; голод в желудке превращается в рычащее и шипящее животное; её конечности становятся такими тяжёлыми, что создаётся ощущение, будто она тащит за собой целый пласт своей собственной никчёмной жизни. Она уже не различает, что болит, а что нет. Тем не менее, она слегка разбегается и врезается плечом в спину одного из ходячих, оставляя дальнейшую работу на Рюджин, и не останавливается ни на секунду, потому что не может. Они на улице, как приманка для нежити; каждая остановка позволяла бы ходячим нагнать их. Она продолжает шагать вперёд. Мимо безымянных улиц, мимо ям, оставленных от упавших бомб, мимо разрушенных зданий и прорастающей сквозь них растительности. Она пользуется всем своим телом, помогая Рюджин сражаться: высовывает ноги, ставя подножки; толкается локтями; плечами отчаянно пробивается вперёд. В одной руке лом, а в другой карманный нож; она терпит боль, крепко сжимая в ладонях оба оружия. Рюджин дышит быстро и резко, поэтому Йеджи борется коленями, головой, всем. Если её тело пронизывает такая боль, почему бы ей не воспользоваться случаем, чтобы оправдать её? Она так сосредоточена на движении вперед, что не замечает, как Рюджин останавливается, спустя секунды, минуты или часы; Йеджи врезается в чужую спину. У неё даже нет сил издать какой-либо звук, который был бы способен передать всю её боль, но Рюджин разворачивается и ловит её за локти, и, впервые за Бог знает сколько времени, Йеджи подымает глаза вверх. — Я не знаю, где мы, — признаётся Рюджин с раскрасневшимися безумными глазами. — Прошло уже несколько часов. Что, если…? Йеджи яростно качает головой и толкает мысом ботинка чужую ногу. «Продолжай идти» — хочет сказать она. Рюджин тянется к ней, будто хочет развязать и вынуть изо рта кляп из ткани собственного свитера, туго обвязанного вокруг рта старшей; спустя мгновение она передумывает. Йеджи облегчённо вздыхает, хотя кляп, отвратительно пропитанный слюной, потом и слезами, натирает уголки губ. Ей бы хотелось ходить без него, но она понимает, что, если вдруг она вновь проиграет в битве с этой неведомой ей яростью, она хотя бы не сможет укусить Рюджин. Шаг за шагом. Она оборачивается назад, чтобы убедиться в том, что Рюджин идёт следом, устремляя взгляд вперед, под ноги. Ходячих больше, чем когда-либо, больше, чем она видела за всю свою жизнь в адском мире, и она находит в себе силы надеяться на то, что это что-то значит; они обходят большие оравы, сражаясь с маленькими. В конце концов, они, наконец, узнают, что находится по ту сторону всего этого ада, и Йеджи уже плевать, что там будет. Спасение или неминуемая гибель, всё равно, ведь вся эта боль, наконец, закончится. Должна. Вперёд. Она вкладывает всю свою силу в удар, который отправляет ходячего прямо в щиток электропередач. Рюджин встаёт перед ней, убивая ещё одного, и Йеджи разворачивается на месте, чтобы вонзить нож в шею подошедшего к ней сзади упыря. Солнце ненавидит Йеджи, крадёт все оставшиеся у неё силы, вытягивает из неё всё оставшееся «я», делая только хуже. Она так хочет остановиться, но не может. Не имеет права. Рюджин не сдаётся, поэтому Йеджи продолжает идти. Одна нога, затем другая. Левая, потом правая. Нельзя останавливаться. — Йеджи! Продолжай идти. Продолжай двигаться. Продолжай дышать. Рука впивается в её запястье и заставляет остановиться: — Йеджи. Она вздрагивает от страха и, кажется, оступается об обваленную от какого-то здания арматуру. Рюджин кладёт руку ей на живот, чтобы она не упала, и Йеджи безмолвно благодарит её за это. Если бы она сейчас оказалась на земле, то точно бы больше не смогла подняться. Она смотрит на Рюджин, только сейчас понимая, что её окликнули; шатенка резко сглатывает, и Йеджи задаётся вопросом: «похожа ли я сейчас на одну из них?». — Смотри, — шепчет Рюджин и указывает на что-то за спиной старшей; голос предательски дрожит. Йеджи оборачивается. Она не знает, на что смотреть; глаза потерянно бегают по разбитым бетонным блокам и обломкам крыши. Она щурится, замечая старую мебель, детские игрушки, обсыпанные пеплом, трупы, пронзённые частями арматуры. Её взгляд останавливается на одной из подбитых стен, и, только когда она подходит ближе, она начинает различать выцарапанные на бетоне слова. ВЫЖИВШИЕ, говорится на нём. Ниже: ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЕ ПУТИ. Она смотрит под ноги и только сейчас понимает, что всё это время волочила ноги по стальным рельсам. «Железнодорожные пути» — думает она. Железнодорожные пути. Низкий стон застревает в горле и вырывается прямо во влажный кляп. Рюджин опускает руку ей на спину, и Йеджи пытается сосредоточиться на мягком прикосновении, на теплоте чужого тела, пока зрение блекнет по бокам, создавая эффект виньетки. — Они рядом, мы их нашли, — говорит Рюджин. Йеджи дышит, и впервые с тех пор, как они отправились в это трудное путешествие, она позволяет себе поверить в то, что всё-таки сможет выкарабкаться. Она делает тяжёлый шаг. Затем ещё один. Рюджин подстраховывает сзади, идя с ней в ногу. Надо двигаться. Быстрее.

***

Они кажутся призраками, душами прошлого, пришедшими сюда за жизнью, которую потеряли от свирепых лап опасного врага. Мурашки бегут по позвоночнику Юны, рука инстинктивно тянется к ружью на бедре и охотничьему ножу в кармане куртки, пока она пытается понять, что видит перед собой. Близится закат, тени сгущаются, густой туман прячет за собой что-то, чего Юна не может разобрать. Часть её надеется, что ей лишь кажется. У них не было ни одного инцидента с тех пор, как месяцем ранее они зачистили близлежащий торговый центр и сделали из него ещё один стратегический пункт помощи выжившим, предоставляя доступ к их лагерю. Юна знает, что этого недостаточно, что город намного больше; но они сделали всё возможное, учитывая их ограниченные ресурсы и рабочую силу. Поставки припасов немногочисленны и редки, состоят обычно из лекарств и продовольствия; оружие поставляется очень редко, поэтому центр ценит таких добровольцев, как Юна, которые способны разобраться с мародёрами и, в худшем случае, полчищами мертвецов. Вся команда напрягается, внезапная тишина становится осязаемой, настолько звенящей, что у Юны начинают болеть уши. — Впереди движение, — шепчет их дозорная Хираи Момо. — Пока не понятно, что это. Юна понимает, что, скорее всего, это очередные мародёры или ходячие. Лагерь не принимал новичков с тех пор, как они втроём с Черён и Джису добрались до этого входа около семи месяцев назад. Обычно, люди, которые находят этот лагерь, хотят лишь только украсть их припасы и оружие. Чеён — лидер их группы, быстро проходит мимо неё и хватает поношенный бинокль, который передаёт ей Момо. Двое молодых людей в армейском (Юна ещё не успела выучить их имён), встают на позиции, каждый направляет по винтовке в проплешины между баррикадами, воздвигнутые для отпугивания ходячих, которые то и дело проходили вдоль забора небольшими группами. Момо проходит вперёд, стараясь не закрывать им обзор, и достаёт из-за спины свой арбалет. Юна опускается на одно колено, живот крутит, а сердце бешено бьётся в груди. Они замирают на своих позициях, выжидая; Юна невольно задумывается о близких, к которым хотела вернуться домой, и о своей кровати, которую всегда делила с кем-то. — Свет! — приказывает Чеён низким и грозным голосом. За ней, один из парнишек зажигает армейский фонарь. Она задерживает дыхание, когда он включается. — Сколько? — спрашивает Момо. Чеён протягивает ей бинокль, и Юна понимает, что они имеют дело не с ходячими, как только замечает, как свободно лежит в руке Чеён её мачете. Момо медленно выдыхает, подтверждая все пугающие подозрения Юны. — Два человека, не ходячие, — бормочет Момо. — Один из них, кажется, без сознания. Возможно, укушен. Скорее всего уже слишком поздно для использования лекарства. Юна? Юна забирает протянутый ей бинокль и смотрит сквозь его затуманенные линзы. Её глазам требуется секунда, чтобы привыкнуть, но она подтверждает счёт, легко различает двух человек. Один несёт другого на спине, склонив голову, будто стараясь не оступиться. Она чувствует фантомную боль от этого зрелища, представляя, как она, Черён и Джису выглядели в точно такой же момент, когда нашли этот лагерь. Юна наблюдает, как они медленно, но верно, приближаются к ним. Она не в силах разглядеть лиц, пока одна из них не поднимает голову, ошеломлённо моргая от яркого света фонаря. Юна давится ничем, сердце перестаёт биться. — О, господи, — она вскакивает на ноги, сжимая в руках бинокль. — Юна? — тут же спрашивает Чеён, но Юна уже не слышит её за белым шумом; горечь и боль от осознания, словно свинец в животе, тяжела и неоспорима. Последний раз она видела их в колледже. Йеджи пыталась дотянуться до неё в толпе, но не смогла двигаться против движения, и Юна провела множество бессонных ночей, вспоминая пугающе грустное выражение лица девушки, которая поняла, что Юна, Черён и Джису недосягаемы; она помнит, как Рюджин истошно кричала: «останьтесь в живых, пожалуйста, только не умрите в этом аду»; помнит, как они спотыкались в образовавшейся давке, как держались друг за друга, пока Юна окончательно не потеряла их из виду. Ей пришлось научиться не думать о них; о том, выжили ли они, запрятав их имена куда-то в глубину воспоминаний; далёкие, но никогда не забытые. Она зажимает рот ладонью, видя, как осознание потенциального спасения появляется на исцарапанном, окровавленном и покрытом синяками лице Рюджин. Она точно тащит Йеджи на спине. Юна готова поспорить на всё, что имеет; это точно Йеджи. Она помнит их как двух людей, которые вечно клялись никогда друг друга не потерять; знала их, как тех, кто свернёт горы, пройдёт ад, чтобы найти спасение, идя к цели только вместе, взявшись за руки. — Юна, — спокойно говорит Чеён, кладя руку ей на плечо, — что такое? Она дрожит с головы до ног: — Я знаю их. Я знаю, кто это. Рюджин. Йеджи, — задыхается она, и проговорённые имена отдаются привкусом слёз на языке. Рука на её плече сжимается крепкой хваткой: — Окей, — говорит Чеён. — Они близко? Юна пытается думать через жгучую боль в глазах: — Уже почти подошли к воротам. — Момо, пожалуйста, предупреди медиков. Сунён, Джихун, оставайтесь здесь; прикроете нас, если придётся. Мы пойдём к воротам им навстречу. Чеён оборачивается в сторону Юны в тот момент, когда она роняет бинокль: — Не завышай собственные ожидания, — говорит она так мягко, как позволяет себе строгий голос. — Дай мне сначала с ними поговорить. Если они справятся с этим, то ты сможешь побыть с ними. Окей? Юна заставляет себя кивнуть, не желая оставаться позади. Она ведь так близко к людям, которых любила; думала, что потеряла. Они живы. Она думает о Йеджи, лежащей на спине Рюджин, видит её обмякшие, болтающиеся и свисающие с широких плеч шатенки конечности. «Пожалуйста, окажись живой». Чеён берёт в руки фонарь и ведёт их мимо баррикад и ловушек. Каждый шаг вибрацией бьёт прямо в уши, и Юна сжимает охотничий нож в кармане, стараясь ухватиться за хоть какую-то крупицу самообладания. Однажды она уже оплакивала их. Она не думает, что сможет сделать это снова. Её сердце неизмеримо быстро колотится в груди, оно наполнено страхом и надеждой одновременно. Она забывает, как дышать, как только они подходят настолько близко, что могут разглядеть лицо Рюджин. Она выглядит ужасно; от неё не осталось почти ничего из того, что так долго хранила в своих воспоминаниях Юна. Она стала гораздо тоньше, меньше, кровавее. Её шея обвита синяками и глубокими царапинами, а костяшки пальцев раздроблены чуть ли не до костей; она опирается их общим с Йеджи весом лишь на одну ногу. Она наклоняется вперёд, лбом упираясь в прутья железных ворот, с разбитой битой в одной руке и железным кровавым ломом в другой. Рюджин изо всех сил старается придерживать Йеджи за бёдра, она притягивает её ближе и хватается крепче, не выпуская из рук оружие. И, когда шатенка слегка приоткрывает рот, чтобы отдышаться, Юна замечает на кончиках её зубов кровь, будто она постоянно прикусывала язык. — Пожалуйста, помогите ей, — она срывается на крик, хрипит что есть мочи, и сердце Юны не выдерживает. — Брось оружие, — тихо говорит Чеён, без той резкости в голосе, с которой обычно приходится разговаривать с мародёрами. Рюджин смотрит на Чеён так, будто только-только понимая, что она настоящая. Челюсть сжимается до выступающих желваков, а налитые кровью глаза тут же наполняются слезами. Она один за другим отрывает пальцы от оружия, и Юна старается не падать в обморок, когда видит ободранную кожу на её ладонях. — Момо. — Впустить их? Чеён кивает: — Да. Момо по привычке колеблется, но всё же выполняет приказ; она придерживает Рюджин за плечо, чтобы та не повалилась на землю прямо за открывающимися воротами, проводит их внутрь, забирает с асфальта чужое оружие и закрывает за собой тяжелые ставни. Рюджин медленно опускается на одно колено и нежно спускает со своих плеч Йеджи, пока та не упирается коленями прямо о землю. Йеджи слабо двигается, и Юна пытается подпитать этим свою надежду. Она делает шаг вперёд, чтобы помочь им, но Чеён хватает её за плечо и бормочет тихое: «жди». Юна замирает, тело напрягается, чтобы выполнить приказ, в то время как Рюджин разворачивается на месте и притягивает Йеджи к груди, облокачивая её тело на своё колено. С губ Йеджи срывается приглушённый стон, который Юна слышала только из уст умирающих или уже умерших; она ненавидит себя за то, что невольно тянется к рукояти ножа, когда Йеджи, наконец, открывает глаза и поднимает голову. Она бы ни за что не узнала Йеджи, прийди она сюда в одиночестве. Впалые, измождённые и костлявые щёки ничуть не похожи на прежние пухлые и живые, розоватые. Её глаза почти безжизненны и тусклы, а раньше они широко смотрели на Юну с особой нежностью и любовью. Её одежда висит на ней мешком, а раньше она украшала тело, которое было способно на всё на свете. На её руке виднеется кровоточащий укус, на локте и на шее гематомы, аналогично подобные гематомам Рюджин. И, если честно, Юна не может понять, как она всё ещё жива. — Сколько времени прошло? — Чеён кивает в сторону укуса на плече и хватается за мачете. Глаза Рюджин опускаются, взгляд внимательно следит за каждым движением. Шатенка двигается гораздо быстрее, чем могла себе представить Юна; Рюджин вытаскивает пистолет из ниоткуда и направляет его прямо на Чеён. — Даже не смей делать ей больно, — рычит и огрызается Рюджин, с новой силой сжимая в руке рукоять пистолета. Юна мысленно умоляет Рюджин, чтобы та успокоилась, чтобы выслушала и ответила на вопрос. Но она также видит, что шатенка предельно серьёзна; она, не колеблясь, нажмёт на курок, если кто-то из них даже неправильно подышит в их сторону. Ей всё равно, что они превосходят её по количеству. Она затащит их в ад прямо за собой, если Йеджи окажется там первой. Юна не смогла бы сдержать слёз, даже если бы попыталась. — Не буду, если это не потребуется, — отвечает Чеён чересчур спокойно и невозмутимо. — Сколько времени прошло? Что-то меняется в лице Рюджин, её прицел дрожит, будто ей становится тяжело держать руку; она притягивает Йеджи ближе. — Четыре дня. Юна закрывает рот, щёлкая зубами. Четыре дня. Она не знала никого, кто продержался бы больше двух. Чеён кивает невозмутимо, и Юна видит, как надежда потихоньку проявляется на хмуром лице Рюджин. Чеён подымает руки вверх, выпуская из рук мачете, и Юна чувствует, как невольно напрягается стоящая позади неё Момо; Рюджин медленно разжимает пистолет, опуская прицел. — Она может говорить? — спрашивает Чеён, опускаясь на колени, достигая их уровня. Рюджин смотрит на неё дрожащим взглядом, а потом кивает. Она роняет пистолет на землю, даже не замечая, как Чеён оттаскивает его подальше от них; всё её внимание теперь полностью сконцентрировано на Йеджи. Юне становится очень, очень и очень плохо от того, как Рюджин аккуратно развязывает кляп, как они с Йеджи нежно смотрят друг другу в глаза, как дрожат и пошатываются в унисон. Рюджин проводит по копне спутавшихся густых волос. Йеджи закрывает глаза и тянется к чужому прикосновению, разбивая Юне сердце. — Хэй, солнышко, — шепчет Рюджин, — с тобой тут хотят поговорить. Чеён двигается за спину Рюджин, оказываясь в поле зрения Йеджи. — Как тебя зовут? — спрашивает Чеён. Вопрос простой, Юна слышала его из уст Чеён бесчисленное количество раз; вопрос, помогающий понять, осталось ли от человека хотя бы что-то, что ещё можно спасти. Рюджин открывает рот, собираясь ответить, но Чеён качает головой. — Нужно, чтобы отвечала она. Рюджин сглатывает и большим пальцем осторожно и невесомо проводит по кровавой корке у уголка губ Йеджи; взгляд смягчается, когда Йеджи поджимает сухие губы: — Солнышко, ты её слышала? Юна не выдерживает, когда Йеджи тяжело вздыхает и пытается открыть глаза. Она моргает то в сторону Рюджин, то в сторону Чеён, в конце концов снова обращая весь свой взор на Рюджин. «Четыре дня» — думает Юна и не знает, осталось ли в Йеджи вообще что-то, что ещё можно спасти. — Они хотят узнать твоё имя. Скажи им, солнышко, — шепчет Рюджин, и Юна узнаёт ту самую интонацию, с которой Шин разговаривает только с Йеджи. — Пожалуйста, — сломлено умоляет она. Йеджи слегка хмурится, пальцы отлипают от коленей, пока она пытается дотронуться до Рюджин хотя бы мизинцем; рот то открывается, то закрывается. Она сглатывает, но не говорит, и Юна задерживает дыхание; она будто застревает в моменте, который может изменить всё. Слёзы Рюджин вырываются наружу; она ломается, ревёт навзрыд, будто её тело отказывается делать что-то ещё. Йеджи хмурится ещё сильнее, непонятный звук срывается с её приоткрытых губ. Она бормочет что-то невнятное, поднимает слабую руку и прижимает тыльную сторону ладони к щеке младшей, из разу в раз пытаясь сказать что-то, пока тело, наконец, не обретает голос. — Рюджин. Рюджин резко вдыхает, в то время как Юна сжимает руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Она сказала Чеён их имена, но не говорила, кто из них кто. Она старается не выдавать их, бездвижно стоя на месте. Чеён внимательно смотрит на них, и Рюджин уверенно встречается с ней взглядом, крепко сжимая ладошку Йеджи меж своих. Юна видит, как Момо машет команде за баррикадами, как раз в тот момент, когда плечи Чеён расслабляются. — Я так полагаю, что ты Рюджин? — спрашивает Чеён. Рюджин стискивает зубы и крепче обнимает Йеджи, всем видом крича: «если вы решите убить её, то вам придётся убить нас обеих». — Всё в порядке, — успокаивает её Чеён. — Теперь мы можем пропустить вас двоих. Рот Рюджин приоткрывается, брови подымаются, а дыхание сбивается. Чеён тянется к ней и опускает руку на колено, и Рюджин смотрит на неё так внимательно, будто желает услышать ещё что-нибудь, что подпитает её надежду. — Когда ты так сильно зациклен на борьбе и выживании, бывают случаи, когда всё, о чём ты думаешь, это причина, по которой ты вообще хочешь это делать. Она почти покинула нас, но всё ещё не забыла собственную причину, по которой хочет жить. Мы не можем ничего обещать, но мы сделаем всё возможное, — говорит Чеён. — Хорошая работа. Вы обе большие молодцы. Рюджин теряется и ломается, склоняя голову в мольбе: — Пожалуйста, помогите ей. Она не… — Рюджин вздрагивает. — Я не знаю, что делать. — Мы сделаем всё возможное, — повторяет Чеён, прежде чем отступить и позволить команде занять её место. Рюджин шипит и сопротивляется, когда двое парней пытаются забрать у неё Йеджи, и Юна, не дожидаясь разрешения, бросается вперед и падает на колени, опуская руку на спину шатенки. Острый и грозный взгляд останавливается на ней, изучает её черты пару секунд, а потом замирает; враждебность сменяется шоком, пока хватка на теле Йеджи ослабевает. Свободная рука сжимает запястье Юны. Юна выдавливает плаксивую улыбку, чувствуя, как мозоли, шрамы и открытые раны трутся о её кожу. Рюджин издаёт сдавленный хрип. И тогда она вновь начинает плакать. Юна поглаживает её по спине, даже не пытаясь сдержать собственных слёз. — Юна, — всхлипывает Рюджин, настолько грустно и беззащитно, что Юна хочет спрятать их обеих туда, где никто не найдёт и не причинит вреда. — Юна. — Я так рада, что вы обе живы, — запинаясь, говорит Юна. — Мне так жаль, что нам так и не удалось связаться с тобой, — Рюджин задыхается, тараторя то, что давно хотела сказать. — Мы пытались… мы не смогли… Юна шикает на неё, до сих пор помнит разбитое выражение лица Йеджи и отчаянный крик Рюджин: — Я знаю. Мы знаем. Слабая хватка на запястье мигом усиливается: — Черён и Джису..? — Они здесь. Обе живы. Кто-то снова пытается забрать у неё Йеджи, прежде, чем Рюджин успевает это понять, и Юне приходится крепко держаться на месте, когда Рюджин тянется к ней спиной, прижимая Йеджи ближе к груди. — Всё в порядке, — спешит успокоить её Юна. — Позволь им забрать её. Отпусти. Дай им помочь. Рюджин, почти в бреду, потерянно поворачивается к ней. Юна кивает. — Мы сразу же пойдём за ними. Но сейчас ты должна отпустить её. Ладно? Рюджин колеблется, но, когда Момо приседает на корточки, чтобы поднять Йеджи на руки, Рюджин ослабляет хватку. Юна наблюдает за тем, как из уст Йеджи в последний раз срывается имя Рюджин; как глаза закрываются под тяжестью усталых век, как она цепляется пальцами за Рюджин; как шатенка наклоняется вперёд, пытаясь взять Йеджи за руку. Юне приходится прижимать её к себе, удерживать сломленную и рыдающую шатенку, пока Йеджи укладывают на носилки, связывают её руки и обратно закрепляют кляп. Юна ждёт, пока её поднимают, прежде чем обернуть руку Рюджин через свои плечи. Она помогает ей подняться и едва удерживается на ногах, когда выпрямляется, чувствуя, что Рюджин будто ничего и не весит толком. — Йеджи, — бормочет Рюджин ей прямо в плечо, — Йеджи. — С ней всё будет хорошо, — шепчет Юна, надеясь, что не врёт. — Всё будет хорошо.