Острова Сварога

Раньше я не понимал выражения: «Усталость металла». Теперь вот гляжу на тебя и осознаю. Ты устал, Туманов. «Паутина»-6

Ты отряхнешь ее с плеча, Хоть цепь объятий горяча, Она потухнет, как свеча. Пикник – Инкогнито Когда ты спросишь, кого я любил, я отвечу: только одну женщину. Кет. Лорд Петир «Мизинец» Бейлиш, «Игра престолов», 4х07

Перси сидел на кресле, играя надетым на палец брелоком с ключом от номера. Лицо его не выражало ни толики усталости. В этот момент он был счастлив. Прежде всего, потому что сумел доказать Клариссе, что он действительно достоин её, что может занимать какие-то места, кроме второго, причём делать это в общем зачёте, а не только в мужском. И, тем не менее, сегодня все его старания были обречены рухнуть. Сегодня Кларисса должна была пойти к Крису. У них должна была состояться встреча. Джексон не знал о том, что собирался сказать своей девушке Родригез. И поэтому его не покидало чувство обречённости. Он думал лишь о том, что все его усилия тщетны. Тьма, от которой он пытался сбежать, настигла его и раздавила, навалившись всей своей бесконечной массой полярной ночи. Причём настигла его не на испытаниях – там он оказался первым, там он почти сбежал от неё. Настигла она его здесь, в этом временном пристанище, в их с Клариссой общей комнате. Та, которую он любил, была здесь, рядом, но он не мог ничего сделать. Не мог обнять без причины – просто потому что ему так хотелось, не мог поцеловать, не мог лежать с ней под одним одеялом. Он хотел этого, он действительно полюбил девушку, несмотря на её тяжёлый характер, несмотря на их постоянные потасовки и даже драки. Он видел за этой железной оболочкой мягкое и ранимое существо, коим она могла бы стать, но не стала. Почему? Он не знал. Не мог проникнуть за эту завесу. Мог ли Крис? Джексон не интересовался у него, не видел в этом смысла. Не хотел лезть в жизнь Ла Ру без её на то разрешения. А разрешения ему ждать нужно было ещё очень долго. Невыносимо долго. И единственное, что утешало – это сила Пророчества. Сила, которая играла судьбами, как игрушками. Неважно, чья судьба – бога, сверхчеловека, полубога, человека – Пророчество не обращало внимания на статус. Оно рушило и созидало, давило, как тараканов, всех без разбору, но многим давало надежду на светлое будущее. Перси уповал лишь на него. Он чувствовал, что что-то должно было скоро случиться, и это что-то должно было столкнуть их с Клариссой, привести слова Оракула в действие. Мир ещё не погрузился в сон, душу героя не взял окаянный клинок, а тот, кто для одной лишь не чужой, ещё не вёл Джексона в бой. Лишь ледяная пустыня встретила сына Посейдона, да Ла Ру поселилась с ним в одной комнате. Всё ещё было впереди. И ему оставалось только ждать. До конца состязаний оставалось всего-то два дня. Два дня, которые решат его судьбу. Либо он взмоет вверх, либо упадёт вниз. Иного было не дано. Он сидел и смотрел на дочь Ареса, усиленно расчёсывавшую свои длинные волосы, за время испытания превратившиеся в невесть что. Наблюдать за прихорашивавшейся Ла Ру, конечно, было забавно, но ничуть не удивительно. Она, очевидно, хотела выглядеть красивее и, разумеется, не желала появляться перед Крисом в растрёпанном виде. Мысли Клариссы, однако, в этот момент были обращены не к возлюбленному, а к Перси. Она думала о нём, не зная, как вести себя с бывшим соперником, не представляя уже, возможна ли будет между ними вражда даже в случае сильнейшей ссоры. Она понимала, что за эти восемь дней Джексон не просто стал ей товарищем или другом. Полюбила ли она его так, как полюбила Родригеза? Нет. И в этом заключалась главная дилемма. Эти глаза, в которых голубым по белому было написано: «Я умру, но не сдамся!», каждую секунду попадали в поле её зрения. Перси крепко засел внутри неё. Ей трудно было представить утро без лежащего рядом сына Посейдона, трудно было представить день без борьбы бок о бок с ним, вечер – без очередной словесной перепалки, ночь – без мерного дыхания под боком. Но сердце её всё также скучало и всё также стремилось к Крису. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Её не волновал выбор. Но, вместе с тем, она никак не решалась пойти с ним на диалог, объяснить, что она не любит его, не решалась убивать надежду до конца. И за это она себя винила, потому что провоцировала обманывающие иллюзии, провоцировала его совершать каждый день подвиги во имя неё, Клариссы Ла Ру, а не, например, той же Аннабет. Подвиги, которые, по сути, были бесполезны. Ну, разве что, ген патриарха он мог получить. И, к сожалению, она тоже. Кларисса не знала, что Крис подписал договор о работе на славянских богов и тем самым обеспечил себе бессмертие. Она боялась того, что переживёт его, а это уже сейчас было практически невозможно. И из-за своего незнания она стремилась поскорее прийти к нему, провести с ним как можно больше времени, не думая, что сегодня их встреча с самого начала будет нести трагический оттенок, ведь Крис определился с выбором вечной спутницы. К тому же, ей хотелось поскорее уйти из-под взгляда этих голубых глаз, сверливших её своей преданностью. Закончив причёсываться, она заговорила: - Джексон, ты возьмёшь с собой свой ключ? - Да. Я вернусь сегодня раньше тебя. Проведаю Аннабет и лягу спать. И тебе советую, Ла Ру. Мы оба устали. - Я хочу подольше побыть с Крисом. - Что ж, твой выбор. Только помни, что у меня нет таких сил, как у тебя, и я могу не успеть прикрыть тебе спину в случае чего. - Успеешь. Иначе я тебя с того света достану, - улыбнулась девушка. На душе у парня потеплело. Немного, но потеплело. - Ладно. Быстрее начнём, быстрее закончим. Пошли. Ключ взяла? - Не думаю, что он пригодится, но взяла. Пошли. Накинув на себя куртки, они вышли из комнаты, заперли её и молча пошли на четвёртый этаж. Каждый продолжал думать о своём, совершенно не подозревая, что ждёт их этим вечером…

***

Кто виноват? Скажи- ка, брат: Один женат, другой богат, Один смешон, другой влюблен, Один дурак, другой твой враг. И чья вина, что там и тут Друг друга ждут и тем живут, Но скучен день и ночь пуста, Забиты теплые места.

- Джексон, проверь ключ. Перси залез ладонью в карман куртки. Убедившись, что ключ на месте, произнёс: - На месте. - В таком случае, увидимся в номере. - Если я не засну к тому моменту, когда ты придёшь. Окинув девушку взглядом и лишний раз отметив про себя, насколько женственной порой ухитрялась быть эта воительница, Перси направился к номеру Люка и Аннабет. Дёрнул за ручку, открывая дверь. Заходя, вежливо постучал, но, скорее, с целью дать знать о том, что он здесь, нежели исходя из правил этикета. На шум первым отреагировал выскочивший из спальни Люк. - А, это ты, Перси, - голос Кастеллана показал, что он успокоился сразу, как только узнал неожиданного гостя. – Проходи, не стой в дверях. Аннабет тут как раз ужин закончила готовить, – видя, что сын Посейдона немного удивлён таким приёмом, продолжил: - Да заходи ты, ничего страшного нет. Куртку не забудь оставить на вешалке. Спальню мы отогрели, там жить можно. Сказать, впрочем, что дитя бога морей был удивлён, значило ничего не сказать. Вся комната, начиная с какого-то неуловимого запаха с кухни и небрежно повешенной куртки Кастеллана и заканчивая кроватью в спальне, видневшейся из коридора и явно не заправленной, носила отпечаток какой-то странной теплоты, не физической, но эмоциональной. Всё это давало понять, что тут живёт пара не с таким взаимоотношением, как у Перси и Клариссы – нет, истинная пара, соединённая на всех уровнях души. Здесь правила любовь. Осматриваясь, Джексон повесил куртку на свободную вешалку и, почувствовав, как по телу пробирается лёгкая дрожь, поспешил зайти в комнату. И, едва зайдя, оказался в крепких дружеских объятиях Чейз. - Перси, ты пришёл! - Как видишь. О Боги, Аннабет, как же ты похорошела! - Спасибо, - улыбнувшись, она отошла в сторону, уступая место Люку. Сын Гермеса, в свою очередь, пожал протянутую ему сыном бога воды руку. Сцепив ладони в замок, они приобняли друг друга за плечи. - Пришёл проведать свою подругу? Можешь убедиться, она в полном здравии, без единой царапинки. - Не только подругу. Как же я могу забыть о моём товарище по захвату флага? А, Люк? - Не знаю. В прошлый раз ты меня в стену чуть не замуровал. - Это я от радости встречи. - Мальчики, может, пройдёте уже к столу? – прервала их Чейз тоном ласковым, но не терпящим возражений. «Мальчики», хорошо её зная, прекрасно понимали, что им лучше не спорить. Закончив ненадолго свой диалог, они направились к столу. В глаза Джексону сразу бросился стоявший рядом с кроватью обогреватель. - Где вы его откопали? - Джулиан дал. За то, что я сумел исправиться. - Мне бы так исправляться. - Держу пари, когда придёшь, у тебя перед дверью будет стоять такой же. Учитывая то, в каком настроении я их застал, они злятся на Богов. Да даже не злятся – они в бешенстве. - А что случилось? - У них это со второго испытания, когда Сварог позволил появиться волне атаки монголов третьей категории. А теперь ещё отопление сократили. К ночи обещают похолодание до шести по Цельсию. Джулиан чуть ли не матом ругался, когда говорил об этом. Да я и сам не представляю, как мы спали бы, если б не это вот сокровище. И, думаю, они достанут ещё. - То есть, пойдут на преступление против своих Богов? – удивился Перси. - Нет. Никто же не запрещал повышать температуру, - ответила Аннабет. - Речь шла об уменьшении отопления, а не про определённую температуру. - Вот Джулиан с Роксаной этой лазейкой и воспользовались, - подтвердил Люк. - А они не боятся, что их потом за это как-то накажут? - Эти двое, по-моему, не боятся ничего. Кроме того, что с нами что-то случится. Они делают всё, чтобы этого не произошло. Помнишь же, как они весь Лагерь во второй день на схватку с монголами подняли? А это было прямое нарушение приказа Сварога, - отметил сын Гермеса. – Так что улучшение жилищных условий на этом фоне смотрится как абсолютно законное действие. В любом случае, думаю, нас ждёт незабываемое зрелище по окончанию состязаний. - Да уж… - Перси, явно о чём-то задумавшийся, поспешил перевести тему. – Ну да что мы всё о наставниках да о наставниках? Как вы тут? - Как видишь, неплохо, - приобнимая сидевшую рядом Чейз, ответил Кастеллан. – И заметь, я своё слово держу. - Какое слово? – спросила Аннабет, не знавшая о разговоре трёхдневной давности. - Мы о своём, Аннабет, не бери в голову, - попытался было уйти от этого разговора Перси. - Нет, позвольте. Разговор касается меня, а я даже ничего не знаю о нём. Что это всё значит? Люк? - Я дал ему слово, что никогда в жизни не ударю тебя. - Ах, это. Ну что ж, ладно. Поверю на слово, - выждав пару секунд, она произнесла. – Так, начинайте есть уже, тут и так всё остыло, по-моему. Раскрыв фольгу, полубоги увидели то, что вряд ли бы привлекло их с такой силой в греческом Лагере, но здесь запах испечённой курицы и картошки, к тому же, только что приготовленных, будто перенёс их в Золотой Город. Не говоря больше ни слова, они принялись за еду. Закончив, выпили по чашке чая и продолжили разговор. Беседа тянулась, обсуждались самые разные темы, за исключением одной, которую все негласно объявили табуированной: событий, произошедших на острове Полифема на отрезке от воскрешения Кроноса и до воскрешения Чейз. Аннабет и Люк вспоминали жизнь в греческом Лагере и попутно признавались друг другу в любви, причём на пятый раз Джексон уже начал вести подсчёт этих самых признаний. Таким образом Перси пытался уйти от терзавших его душу сомнений. С одной стороны, он был искренно рад за сидевшую напротив пару: Люк и Аннабет воплощали собой идиллию и счастье. Сын Посейдона, видевший, через что им пришлось пройти на пути к этой фазе взаимоотношений, не мог сдержать улыбки. С другой стороны, он по-дружески им завидовал. Дитя бога морей прекрасно понимал, что ему до такого же счастья, как из славянского Лагеря пешком до канадской границы. К тому же, внутри постоянно, не умолкая ни на секунду, говорил мерзкий голосок: «Слышишь, криков нет… Посуду не бьют… У них всё хорошо. Эх, Перси, проморгал ты своё счастье: Аннабет теперь с Люком, Кларисса с Крисом, а ты сам с собой наедине. Один, совсем один». Джексон сопротивлялся, возражал, отбивался от этого голоса, но тот лишь становился громче, повергая сына Посейдона во всё большее уныние, хотя на лице у него была всё та же улыбка. Вымученная, измотанная, истерзанная улыбка. Люк и Аннабет видели это, и оба пытались хоть как-то разговорить Джексона. Чейз шутя спрашивала, не бьёт ли парня дочь Ареса, Кастеллан в таком же тоне рассуждал о суде богов-олимпийцев, перспектива которого его явно не радовала. Ведь он, по сути, несколько раз выступил против Зевса, пытался воскресить Кроноса, да и вообще – натворил много нехороших дел. Единственное, на что он надеялся – присягнуть славянским богам на верность и остаться в этом Лагере. Надеялся, что Сварог примет его и разрешит работать вместе с наставниками, ставшими ему старшими братом и сестрой. Надеялся, что олимпийцы не станут возражать против этого перехода. Надеялся взять Аннабет с собой. Надеялся, что сможет увидеть отца. Надеялся, что в кои-то веки найдёт свою мать, которая вероятно, уже считала его мёртвым и выплакала по нему все слёзы. Он знал, что она всю его жизнь была тем единственным человеком, всегда жалевшим его. На возражение Перси о том, что Гермес тоже о нём переживал, Люк парировал: «Отец не всегда был рядом». Дальше спор не продолжился, поскольку Аннабет вновь перевела разговор на другую тему. Перси, решив, что на этом празднике любви он немного лишний, решил уйти, дабы остаться со своими мыслями наедине и не портить Кастеллану и Чейз вечер своей грустной физиономией. - Ну да ладно, пойду я. А то Кларисса ругаться будет. Опять-таки подушкой получу по голове… - произнеся эту фразу, он наигранно улыбнулся. Переглянувшись с сыном бога торговли, дочь богини мудрости произнесла: - До завтра, Перси. - К тебе точно не надо заходить? – поинтересовался Люк. – Может, посидим ещё? - Нет, спасибо. - Ну, нет. Так нет. В конце концов, недолго осталось. До встречи, - пожав руку сыну Посейдона, Люк, подмигнув, тихо продолжил. – Мы, сыновья Гермеса, непредсказуемы. Помни об этом. - Спасибо. Надеюсь, ты прав, - заканчивая рукопожатие и приобнимая уже Аннабет за плечи, ответил Перси и направился к выходу. Выйдя, он, задумавшись, оставил дверь открытой, не обращая внимания на ворчание закрывавшего её Кастеллана о вреде неразделённой любви для памяти. Мысли сына Посейдона становились всё мрачнее и мрачнее. Поднявшись по лестнице, он уже практически впал в меланхолию, чувствуя, как мгла настигает его, понимая, что он уже не может убежать от неё, потому что Клариссы не было рядом, и некому было вытянуть его из-под этой смертоносной лавины тьмы. Дойдя до своей комнаты, он вставил ключ в замочную скважину и с удивлением обнаружил, что дверь была открыта. «Кларисса? Так рано? С чего бы?»

***

Кто виноват, что ты устал, Что не нашел, чего так ждал, Все потерял, что так искал, Поднялся в небо и упал? И чья вина, что день за днем Уходит жизнь чужим путем, И одиноким стал твой дом, И пусто за твоим окном?

Внутренний голос Джексона, так упрямо твердивший о том, что криков не было слышно, не учитывал одного: шумоизоляции. Да, в первые несколько дней Джулиан и Роксана часто включали в номерах прослушивающие устройства, но сделано это было исключительно в целях безопасности полубогов. Перси, например, «прослушка» спасла после второго испытания. А после того, как взаимоотношения в парах дошли до стабильно нейтрального уровня, эти маленькие, незаметные, расположенные в самых дальних углах номеров, микрофоны так и вовсе сняли, пока полубоги ходили по подземельям пирамид. Но вот стены были полностью шумоизолирующими. Как следствие, сын Посейдона просто не мог услышать того, что происходило в соседнем номере. Того, что то ли воскресит его надежду, то ли придаст скорости настигавшей его мгле. Когда Джексон заходил в номер к Люку и Аннабет, Кларисса уже еле слышно закрывала дверь в номер Криса и Брэнды. В отличие от своего союзника, она отнюдь не собиралась вежливо стучаться. Особенно учитывая то, что из спальни раздавались голоса, произносившие то, чего никак не ожидала услышать Ла Ру: - Крис, ты что-то хочешь мне сказать? Я же вижу... - Брэнда, я… Я определился. Всю свою жизнь я любил только одну, и всю свою жизнь я не видел, что она была рядом со мной. - Так кого же ты любил? - Тебя, Брэнда. И до сих пор я люблю тебя. Сердце старшей дочери Ареса будто резко опустилось вниз. Она прислонилась к стенке, дыша резко, сбивчиво, не веря в то, что происходит. Неужели Крис, её Крис, больше её не любит? Неужели он решил бросить её? Но что она сделала такого, чтобы это произошло. Не она ли была единственным человеком, не отрёкшимся от него после событий в Море Чудовищ? Не она ли любила его, несмотря на все его недостатки? Не она ли, в конце концов, вытащила его из Лабиринта Дедала полтора года тому назад? Или дело не в ней, а в Брэнде? Скорее всего, было именно так. Заботливая, куда менее жёсткая, способная в нужный момент поддержать, но при этом такая же сильная, так же требующая многого, так же не дающая расслабиться Силлен была лучшей кандидатурой для Криса. Правда, Кларисса надеялась, что её сестра этим не воспользуется. Она ошиблась. Ошиблась в двух самых близких людях. Боль в сердце становилась всё невыносимее. Гнев закипал. Ла Ру чувствовала, что теряла над собой контроль, но понимала, что ничего не может с этим поделать. Рука сама потянулась к ручке двери, за которой находилась спальня пары номер три. - Брэнда, но как мы скажем Клариссе?- прерывая поцелуй, произнёс Крис. - Не надо ничего говорить. Я уже знаю. То, что произошло в дальнейшем, нельзя было назвать дракой или даже потасовкой. Это было избиение. Молча она подошла к Брэнде и оглушительно ударила её по щеке. Затем развернулась и принялась за сына Гермеса. Повалив на пол, принялась наносить удар за ударом. Била жестоко, – в первый раз в своей жизни, наверное, - какими-то нечеловеческими усилиями пытаясь утихомирить своего внутреннего демона, и в последний момент вместо удара по лицу наносила пощёчину, распрямляя ладони. К её счастью, гнев постепенно сходил на нет. К Ла Ру медленно, но верно возвращался разум. Спустя минут пять избиения, которое влюблённым показалось часом, а ей самой – двумя секундами, она отошла к двери. Крис, вытирая рукавом свитера кровь, тёкшую по подбородку, находясь ещё в состоянии шока от внезапного появления бывшей девушки, сел на кровать рядом с Брэндой. В комнате ненадолго воцарилось молчание. Кларисса, пытаясь хоть немного успокоиться, отвернулась в сторону. Она не понимала, как могла сделать это. Ведь они оба были для неё самыми дорогими людьми в жизни, они оба ей не раз доверяли свою жизнь, а она так с ними поступила, дав волю эмоциям. Она имела право на гнев – но не на избиение. Переводя дух, едва ли не всхлипывая – в первый раз за много лет, она спросила дрожащим голосом: - Крис, почему? Сын Гермеса не знал, что ответить. Подбирая слова, он пришёл к тому варианту ответа, который был наиболее близок к правде. Который, по сути, и был правдой. - Почему? – громовым раскатом звучал её голос. Он впервые видел её в таком сильном гневе. Вдруг он понял, что все их ссоры до этого были лишь милыми семейными перебранками. Теперь же она действительно злилась на него. В первый раз в жизни. - Я… я недостоин тебя, Кларисса. Я не могу быть с тобой. Я слишком слаб для этого. - Что ты сказал, повтори? - Я слишком слаб для этого. - Раньше. Что ты сказал раньше? - Я не могу быть с тобой. - Почему? Я спросила тебя, почему? - Я недостоин тебя. - Вот оно что, - неестественная, безумная ухмылка перекосила лицо Клариссы. – Вот, значит, в чём проблема… Что ж, Крис, я прощала тебе всё. Всю нашу совместную жизнь я находила в себе силы прощать тебя. А ты, значит, как только подвернулась возможность, решил уйти в более тихую гавань? Да уж… Того Криса, которого я знала и которого любила, больше нет. Он сдался. Ты прав – между нами всё кончено. Прощайте. Благословляю на союз. Только Брэнда, помни, со временем гавань может понадобиться ещё тише. Она резко развернулась и вышла, хлопнув дверью, еле сдерживая желание со всей силы ударить по стене. Доставая ключ, направилась к номеру. Не разбирая после шока дороги, пару раз споткнулась на лестнице. У входа стоял обогреватель с подписью: «Как вернётесь – поставьте в спальню. Джулиан». Дверь открылась с пятой попытки: от гнева она даже не могла толком ключ в дверь вставить. Проследовав инструкции наставника, она включила прибор и, не раздеваясь, села на кровать и уткнулась лицом в соединённые ладони. Она не плакала. Она не могла выдавить из себя и слезы. Да, Джексон был прав. Она была Железной Леди. И металл её сердца заржавел. К тому же, её мир был теперь разрушен. Могло ли что-то появиться на его руинах? Она не знала. Знала только, что ни Криса, ни Брэнды в новом мире уже не будет. Они предали её. И если предательство Родригеза она была готова простить, то предательство Силлен – никогда. Она вверила сестре самое дорогое что у неё было, а та, воспользовавшись этим, лишила Клариссу этого богатства: парня, которого она так искренно и так ошибочно любила. Она не могла вернуть его, но и не представляла себе свой маленький мир без этой улыбки, без этих глаз, без этой чистой и искренней души. Локальный апокалипсис для неё ещё не закончился. Ей предстояло залечить раны, нанесённые сыном Гермеса. Вот только как?

***

Крису и Брэнде, следует признаться, тоже было не очень-то весело после окончания этой сцены, расставившей все точки над «i». Силлен особо не пострадала, Родригез ограничился горящими щеками, синяками по всему телу и кровью, стекавшей по лицу, - нос был не сломан, за это Ла Ру стоило поблагодарить, но сильно повреждён. Однако легко отделаться он и не ожидал. Куда хуже для обоих была боль не физическая, а душевная. Они оба чувствовали огромное чувство вины. Один – перед бывшей девушкой, расставание с которой вышло настолько болезненным, другая – перед своей сестрой, надежд которой не оправдала и, что было гораздо хуже, воспользовалась её доверием. Причём не просто воспользовалась и взяла что-то, а ещё и нанесла удар в спину. Лишила всего, что было Клариссе дорого. И одновременно сама лишилась лучшей подруги и сестры. Даже если Ла Ру, быть может, простит её, отношения между ними никогда не будут прежними. Слишком тяжела была вина. И всё же, прежде всего, нужно было обработать рану Криса. Порывшись в аптечке номера, нашла перекись водорода и, нанеся её на вату, принялась за дело. - Не надо, Брэнда, прошу. - Так, Крис, всё уже прошло, к твоему сожалению. Ты уже ничего не исправишь. - Я знаю. Но, может, эта боль заглушит ту, которая у меня вот здесь? – он ударил себя в сердце, словно пытаясь нанести ещё больше вреда. – И, в конце концов, я заслужил эту боль. Не надо смягчать мою участь. - Успокойся. Крис, мне тоже больно. Но я же терплю, не правда ли? И ты терпи. Не дёргайся, совсем чуть-чуть осталось. Ну вот, отлично. Молодец, - отложив в сторону ватку, она села рядом с ним и, обняв, прижала к себе. Внезапно произнесла: - Кронос побери, Крис, как же ужасно я поступила. Это я во всём виновата. Я влюбилась в тебя, я воспользовалась твоей слабостью, когда ты встретился с мантикорой, я исподтишка увела тебя от твоей сестры. - Нет, Брэнда, виноват я и только я. Мне с самого начала следовало пойти после состязания к Клариссе и Перси и рассказать всё. - Да что там говорить, тут виноваты мы оба, - синхронно произнесли они после нескольких секунд молчания. После этого Родригез произнёс: - Как думаешь, Кларисса когда-нибудь станет снова с нами общаться? Или мы упали в её глазах слишком низко? - Не знаю. Главный вопрос в том, простим ли мы себя? - Я не смогу. Во всяком случае, пока она не простит меня. - Я тоже. Они сидели в объятиях друг друга, склонив голову на плечи сотоварища по беде. Они понимали, что теперь титул Непрощённых перешёл к ним. Так же, как и то, что этот титул они заслужили. Единственной их надеждой была вера в то, что они смогут всё исправить. Единственной их опорой и поддержкой был сидевший рядом.

***

Кто виноват и в чем секрет, Что горя нет и счастья нет? Без поражений нет побед, И равен счет удач и бед. И чья вина, что ты один, И жизнь одна и так длинна, И так скучна, а ты все ждешь, Что ты когда- нибудь умрешь?

Настроение у Джексона было, мягко скажем, паршивое и противоречивое. Зайдя в номер, он обнаружил, что свет не горит. «Странно. Выходит, у нас обоих была галлюцинация, когда я запирал его на ключ», - увидев, однако, одиноко горящую в темноте лампочку обогревателя, он, казалось, понял, что произошло: «А, Джулиан с Роксаной, это вы решили нам незаметно помочь. Могу утверждать, что у вас не получилось». Включив в прихожей свет, разулся, повесил куртку на стену и направился в спальню с твёрдым намерением сразу же залезть под простыню и уснуть, забыться, сбежать ото всех мыслей. Которые, сам того не ожидая, он вдруг произнёс вслух: - Хорошо ей… Преданная сестра, любя…. – зайдя в комнату и увидев сидящий на кровати силуэт, он мгновенно умолк. Вглядевшись в темноту, окончательно понял: его сомнения подтвердились. Напарница сидела здесь. – Ла Ру? Ответа не последовало. Джексон, растерявшись, начал перебирать всех представительниц женского пола, бывших в Лагере. Кроме Аннабет – где была она, Перси знал: - Брэнда? Талия? Можжевелка? Роксана, вы? И вновь с ним говорила тишина. Присмотревшись, сын Посейдона сумел-таки правильно понять, кто сидел на кровати. Кларисса. - Ла Ру, я знаю, это ты. Что случилось? – она всё также сидела, закрыв лицо ладонями. Не дрожала, не всхлипывала, не плакала. И этим вводила дитя бога морей во всё больший ступор. Он не понимал, что происходило. Он лишь чувствовал, что что-то неладное. Но что? Ведь она была в таком хорошем расположении духа, ведь она не видела, что после прохождения Родригезом состязания тот прижался к Брэнде – в конце концов, она сама поступила точно также, ведь ещё два дня назад младший сын Гермеса лежал с ней в обнимку на кровати. А теперь – она сидела здесь. Не плакала, не рыдала, не говорила. Молча сидела. И он не знал, как заставить её сделать хоть что-то. Заставить её открыть ему своё лицо, увидеть её глаза, пусть даже и сверкавшие гневом. Мягко положив свою руку ей на плечо, он приступил к провокациям: - Кларисса?- в первый раз за всё время их пребывания здесь он назвал её по имени. – Что с тобой? Мягко встряхнул за плечи. Ноль реакции. - Моя леди? Он избежал прилагательного «Железная», откровенно боясь за свою жизнь, не зная, в какой круг ада она может его за это отправить. И, тем не менее, никакого ответа. - Ла Ру, Аид тебя побери, что с тобой такое? – после этого крика он вдруг перешёл на ехидный, злой голосок. Перси знал, что последует после фразы, которую он произнесёт следом. Но лучше уж было поступить так. – Хм, что, металл заржавел? И это сработало. Она медленно опустила руки и повернулась к нему. В глазах стояли слёзы, но ни следа рыданий не было, словно она не могла эти самые слёзы из себя выдавить. Её лицо выглядело, как обычно, но смотрела она на него таким взглядом, что Джексону казалось, что одно движение зрачков – и в переносицу ему влетит невидимая пуля. И везде – на губах, на глазах, на носу – невидимое искажение. Не было ни какой-то гримасы, ни улыбки, ни ухмылки, ни злобы – нет, всё было просто искажено. Настолько сильно, что Перси невольно ужаснулся. Не зря: в следующую секунду его резко толкнули кулаком в грудь. Упав на спину, он почувствовал град ударов, обрушившихся на него. И в этот раз она била по-настоящему. Даже усталость не сказывалась. Джексону осталось лишь сгруппироваться, пытаясь прикрыть наиболее жизненно важные органы, прежде всего голову. Последнее ему удалось, а вот касаемо синяков на груди, на плечах, на руках и на животе можно было не беспокоиться. Хуже всего было то, что сопротивление оказывать не получилось. Она и так, видимо, находилась в состоянии неконтролируемой ярости, а злить её ещё больше означало бы подписать себе смертный приговор. В конце концов, если что, можно было бы попробовать резко встать и сбежать в комнату наставников, но разочаровывать Джулиана и Роксану такой сменой взаимоотношений не хотелось. К этому методу он решил прибегнуть только в самом крайнем случае. Синяки же были пока, в общем, терпимы. Равно как и самое плохое моральное состояние – а чувствовал он себя далеко не ангелом-спасителем – его в некотором роде заглушала физическая боль. Чего не скажешь об интриге, явно мучившей сына Посейдона. Он понимал, что сам виноват в этом избиении – но также и отдавал себе отчёт в том, что был не более, чем катализатором, выпустившим агрессию наружу. А вот что подточило камень терпения Клариссы, он пока не знал. Оставалось только пытаться привыкнуть к этой боли. Привыкать пришлось долго. Темп ударов начал замедляться только спустя пять минут, тянувшихся целую вечность. Ещё спустя две минуты они вдруг прекратились. И тут же Джексон почувствовал совершенно незнакомое ощущение – лёгкий тычок в грудь. Послышался лёгкий всхлип. А вслед за ним – плач. Сначала тихий, затем чуть более громкий. Подняв руки от лица, он ущипнул себя. На его глазах происходил самый настоящий абсурд: прижавшись к нему, плакала девушка. Ла Ру прекрасно понимала, что потом он ей долго будет припоминать этот срыв. В шутку – вредить умышленно сын Посейдона просто не умел – но будет. Вместе с тем, по-другому она не могла, ведь она уже не контролировала себя. Вся горечь, вся боль, вся злость в этот момент выходили из неё потоком слёз. Ей было больно – ей, кого за глаза называли «Железная Леди». Ей было ужасно плохо. И она не видела уже другого выхода, кроме как разрыдаться здесь и сейчас, прорывая блокаду своего сердца. И не было уже лучшей, нежели Перси, кандидатуры для того чтобы быть в этот момент рядом с ней. Она была даже в каком-то смысле рада, что именно он, вечно невезучий, вечно второй, вечно слабый парень сейчас был рядом с ней. Дочь Ареса чувствовала, что он, любя её, в чём вчера сам и признался, не станет смеяться, подтрунивать или слишком энергично пытаться утешить. Он был здесь, рядом с ней, и ей было от этого как-то непривычно хорошо. Спокойно. Кларисса знала, что ей сейчас не нужно ничего больше. Ей не был нужен молодой человек, не был нужен родственник. Нужен был именно верный друг и товарищ, способный утешить, не пользуясь таким моральным состоянием, вместе с тем, не навязывающийся и практически не обозначающий своего присутствия. Перси лишь невесомо обнимал её и, приподняв голову, тихо шептал ей на ухо какой-то успокаивающий бред. Она не улавливала смысла его слов, да и он, наверное, сам не понимал, что говорил. Это было не важно. Куда важнее было, что он находился рядом. Этого вполне хватало. В таком положении они провели очень долго – раза в два подольше, чем длилось избиение. Точно сказать было нельзя. Перси казалось именно так. Наконец, рыдания прекратились. Всё ещё продолжая всхлипывать, она, на секунду подняв исплаканное, измотанное, усталое лицо, залезла на кровать и, ложась на бок, устроилась головой на плече у Джексона. Он не задавал вопросов – понимал, что время ещё не пришло. Дочь Ареса была ещё не готова. Лишь когда её дыхание окончательно успокоилось, она аккуратно освободилась от его объятий, приподнялась, села, облокотившись на спинку кровати. И лишь тогда заговорила: - Да, ты был прав, Перси, - Джексон, принимая ту же позу, едва не подпрыгнул на кровати от удивления. Полубогиня произнесла его имя? Или он в Элизиум попал? - Металл действительно заржавел. И, думаю, это бесповоротно. - Я сказал это, чтобы вывести тебя из этого состояния. Кларисса, я ничего не знаю. Может, пояснишь, в чём дело? - Крис. Брэнда. И вновь – давяще-уничтожающее молчание. И вновь она заговорила первой после нескольких минут тишины. - Последние полтора года я думала, что нет ничего надёжней, чем любовь Криса. Он был для меня скалой… - Весьма хрупкой скалой, смею заметить. - Скалой, нерушимой скалой. А оказался колоссом на глиняных ногах. Я знаю, все думали, что это он находился под моей опекой. Куда там! Это я искала в нём постоянное убежище, человека, который всегда будет верен мне, и которому всегда буду верна я. И полтора года я жила неплохо. Да что там, неплохо – я нашла в нём идеального парня. Не без слабостей, но он стал для меня всем. Я жила ради него, Перси, понимаешь? А теперь? Что мне делать теперь? У меня никого не осталось, Перси, понимаешь, никого. Кроме одного полубога. Моего слабого и вечно второго соперника, который сейчас оказался намного сильнее меня. - Соперника, но не врага. И ты это знаешь не хуже его. А потом, у тебя же вроде и мать есть, и отчим в римском лагере? - Мать и отчим… Это как посмотреть, Перси. И она углубилась в воспоминания. Она не помнила своего отца, Ареса. В отличие от Джексона, она его даже не видела ни разу. Зато прекрасно запомнила свою мать. Та была женщиной с очень тяжёлым характером, к тому же, нездорово зациклившейся на боге войны. Она мечтала, чтобы её дочь стала настоящей амазонкой, «достойным ребёнком своего отца». И, следует признаться, прикладывала для этого все усилия. Ежедневные изнурительные тренировки, начиная с шести лет. Муштра двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Никаких тебе игрушек, а тем более, «этих девчачьих кукол». Маленькая Кларисса плакала, но за это её лишь били. За каждый всхлип – сильнее и сильнее, сопровождая криками: «Тебе не больно! Не больно, слышишь?». И за короткое время – каких-то там полгода – она перестала плакать. Вообще. Зато с первого класса в школе выполняла физкультурные нормативы пятого, шестого и порой даже седьмого. И постепенно даже выучилась читать и писать. В первую очередь благодаря учителям. А потом её мать встретила тренера Хеджа, начавшего заниматься с девочкой на мечах. Причём он не был тем мудрым наставником, какие обычно достаются всяческим принцам из книг. Он был под стать родительнице Ла Ру. Постепенно под их «чутким» руководством она превратилась в настоящую деву войны. Не переживавшую ни о чём, сильную, храбрую дочь Ареса. Девочку восьми лет, для которой главной меркой успешности человека стало занимаемое им на соревнованиях место. Девочку, которую отдали в Лагерь Полукровок после того, как она, вспылив, слишком сильно избила свою одноклассницу и мать решила, что пора ей встретиться с равными себе. Следующие шесть лет стали для Клариссы настоящим раем на Земле. В греческом Лагере каждый мог дать ей отпор, каждый был достойным соперником. Появился стимул для дальнейшего развития, коим она, собственно, и занималась. Знакомство с другими полубогами заметно смягчило её, она вспомнила, каково это: веселиться. Вот только что такое любовь, она помнила слабо. Память вернулась после того, как группа полукровок во главе с младшим сыном Гермеса, Крисом Родригезом, пропала в лабиринте Дедала. Клариссу, как лучшую воспитанницу, отправили тогда на поиски. И она ожидания Хирона и Диониса не обманула, выведя пять из пяти детей богов, а ребёнка покровителя торговли так и вовсе вынесла на плечах. И сама денно и нощно дежурила около его постели, лично давала лекарства, лично кормила и поила. А спустя несколько дней поняла, что влюбилась. И, к её счастью, Родригез ответил тем же. Начались самые счастливые дни в её жизни – год и три месяца, во время которых она осознала, что главное для неё, помимо соревнований, - это Крис, «чудо в перьях», непутёвый, но добрый в душе парень. Его любовь всегда давала ей возможность отгородиться от внешнего мира, спрятаться за эту скалу, вновь почувствовать себя маленькой, беззащитной девочкой. Он действительно стал для неё всем. Но оставил от неё даже меньше, чем ничего. Вместе с ним её предала и лучшая подруга, сводная сестра Брэнда Силлен. Они выбрали друг друга, предоставив ей опустевший и посеревший мир. Мир, в котором она могла плакать. Мир, в котором остался только один полубог, которому она могла подставить спину. Перси Джексон, дитя бога морей. Верный друг. Надёжный товарищ. На немой вопрос о дальнейших перспективах она ответила честно: « О дальнейшем – не сегодня. Сегодня я всё ещё люблю Криса, хотя он уже не со мной». - И ты сама виновата. - Я? - Да, Ла Ру. Ты. Ты была слишком жестока к нему, понимаешь? Он не вынес твоего прессинга. Не вынес того, что ты требовала быть от него первым, а он не мог. А ведь он любил тебя, он говорил мне об этом. И если бы ты не ставила перед ним невыполнимых задач, он бы никогда не ушёл к Брэнде. Держу пари, он колебался до последнего. Но вы ведь похожи. Ему оставалось только сделать выбор в пользу той, которая хотела, чтобы он просто был рядом с ней, которой было всё равно, что он занимал второе место, а не первой. – Он беспощадно обличал её, но говорил при этом тихим, спокойным, обычным голосом, пытаясь не вызвать очередную бурю ударов. Тело и без того болело слишком сильно. – Понимаешь, Кларисса? - Джексон, а знаешь, почему ты до сих пор одинок? - Не знаю. Я же говорил, что ничего не знаю. - Ты одинок потому, что ты слишком мягок. – Она смотрела ему в глаза, говоря холодно, без каких-либо эмоций. – Ты здорово выделяешься этим на фоне остальных, но ты никогда не доводишь дело до конца. Ты отпустил Аннабет, за меня даже не боролся, хотя мог бы, даже и зная, что за любовь девушки бесполезно сражаться с её чувствами. Ты проигрываешь везде и всюду, оставаясь при этом не более чем хорошим парнем. Перси, очнись. Детские игры закончились, и соревнования в нашем Лагере тоже. Теперь нужно биться за своё счастье. Везде и всюду, и особенно здесь. - Нельзя же везде пытаться быть первым? - Можно. Смотря что для тебя значит «быть первым». - Ты не изменишься никогда. - Можно подумать, ты изменишься. Джексон, мы как с тобой были двумя дураками, так ими и останемся на всю жизнь. Мы уже проиграли всё. Но ещё осталось соревнование русских, ещё два дня до его конца. И мы будем бороться за это Церберово бессмертие. - Будем, иначе провалиться мне в Тартар. Они смотрели в глаза друг другу, улыбаясь то ли от счастья, то ли от временного помутнения рассудка, настигшего их обоих. Джексон не выдержал, обнял Ла Ру на радостях. Кларисса ответила ему тем же. Она ещё не любила сына Посейдона, но уже понимала: они вместе. Вместе как минимум до конца его соревнования. Дочь Ареса осознала, за что ей бороться. Не просто за бессмертие – а за бессмертие для этого парня, обнимавшего её и буквально светившегося своей привычной обезоруживающей улыбкой. Перси же так и вовсе был на седьмом небе от счастья. Он ощущал Клариссу всем телом, смотрел ей в глаза и видел, что, хотя она ещё не призналась ему в любви, у них есть общее будущее. И этим будущим был «ген патриарха». Да, у них обоих возникли сложности в борьбе со мглой, равно как и в борьбе в номерах, но теперь они наконец-то были вместе. Вместе боролись за счастье друг для друга. И ради этого стоило ускориться и оторваться от настигавшей их лавины. Ла Ру первой разомкнула объятья. Сняв с себя куртку, прошла в прихожую номера и повесила её там. Вернувшись, залезла под своё одеяло. Перси, молчаливо радовавшийся, едва сдерживавший себя от криков «Ура!», уже лежал под своим. Обогреватель продолжал работать, но заметно теплее от этого не становилось. Краем глаза Джексон видел, что Клариссе холодно, но предложить лечь под её одеяло не мог. Всё-таки, это было бы некрасиво с его стороны: так воспользоваться их объединением. Мысли его, впрочем, скоро материализовались. - Перси… - Что? - Можешь лечь со мной под одно одеяло? - Ты уверена? - Да, Джексон. Я не могу быть не уверена, когда меня колошматит от холода. Про себя высказав всё, что он думает о своих слабостях, сын Посейдона откинул своё одеяло в сторону и расстелил то, что принадлежало Ла Ру, по всей кровати. Сам, правда, приподнялся и лёг повыше, облокотившись на спинку и вытянувшись по струнке, прижав руки к телу. Здравый смысл всё-таки сохранялся в нём. Правда, Кларисса едва ли не плевалась, глядя на этого «джентльмена». Ей было холодно, а он лежал в десяти метрах от неё. Очень по-мужски. Наконец, она не выдержала. - Джексон, обними меня, что ли? – парень послушно одной рукой приобнял её за плечи. Дочь Ареса прижалась к нему, положив голову на то же плечо, на котором недавно плакала. Невольно смутилась, почувствовав, что ткань свитера промокла от её слёз. – А теперь спустись немного. Перси, имей совесть, в конце концов. Я и без того ниже тебя на голову, а ты на Эверест решил взобраться. Сын Посейдона был немного смущён, но сопротивляться не стал. Он хотел быть ближе к ней, ждал лишь её разрешения. Спустя пять минут, видя, что девушке действительно холодно, сам сделал шаг вперёд: - Кларисса, можно я лягу на бок? - Только на правый. Что ты так на меня смотришь? - улыбнувшись, произнесла она. – Я могу покапризничать раз в восемь лет? - Конечно, можешь. Ла Ру, не церемонясь, перелезла через него. Перси, развернувшись к ней, лёг на бок и, прижав Клариссу к себе, навис над ней, словно тот самый Эверест, о котором она упоминала. Уткнувшись носом в её макушку, он ощутил себя абсолютно счастливым. Она же просто наслаждалась возможностью укрыться за этой скалой, как некогда она укрывалась за Крисом. Только вот нынешняя гора была куда крупнее. Да и, как выяснилось, куда надёжнее. На половину радостные, на половину измотанные, они заснули, не подозревая о том, какие испытания ждали их впереди. Судьба готовила всем, кто был в Лагере, очередной сюрприз. Бороться с ним предстояло и седым от тысячелетий жизни египтянам и шумерам, и молодым, но опытным наставникам, и юным полубогам, проводившим свою последнюю мирную ночь здесь: Гроувер и Можжевелка спали спокойным сном, равно как и Тайсон и Талия, Люк успокаивал Аннабет, размышлявшую о судьбе Перси. Крис и Брэнда тоже не могли заснуть: естественное чувство вины перед Клариссой грызло обоих. Джексон и Ла Ру же не просто спали: они провалились в забвение, настолько сильны были потери энергии и моральных сил сегодня. Царство Морфея поглотило их полностью, словно готовя к совершенно новому уровню сложности, коего не могли ожидать даже славянские боги. Ибо, как известно, ночь темна и полна ужасов…

И меркнет свет, и молкнут звуки, И новой муки ищут руки. Если боль твоя стихает, Значит, будет новая беда.