Объятия

Уильям был искренне растерян. Такое случалось нечасто, однако Шерлок уже не раз становился причиной появления странных чувств и эмоций. Этот человек за очень короткое время стал для него чуть ли ни центром мира, но его восприятие личного пространства — а если быть точнее, отсутствие такового — постоянно ставило в тупик. Оказаться непозволительно близко, коснуться, хлопнуть по спине или плечу — Уильям понимал, что это выходило у его друга само собой и без злого умысла, но все равно невольно напрягался в такие моменты. Шерлок это замечал. Со временем он стал внимательнее, сдержаннее, и оттого движения его казались до смешного неловкими. Когда он останавливался, пошатываясь, на полушаге или отдергивал руку, делая вид, что поднял ее единственно для того, чтобы поправить отросшую челку. Это трогало, но все еще не спасало. Напрашивались сложные мысли: так ли уж были неприятны те естественные для Шерлока жесты, которые Уильям слишком поспешно, пусть и мягко, отверг. Ища ответ на этот вопрос, Уильям пришел к выводу, что единственной причиной возникшей неловкости было отсутствие привычки. В его окружении никто не позволял себе такого обращения с ним. Развязного, слишком тактильного. Шерлоку это было необходимо как воздух, Уильям понял это после того, как некоторое время понаблюдал за ним более внимательно, и спустя какое-то время принял важное решение. — Спасибо. Кружка была горячей, но пальцы грела, а не обжигала. С тех пор, как они переехали в Америку, чай заменил кофе, привычную еду заменила чуть более... вкусная? В глубине души сложно было такое признать. Однако Шерлок вдруг увлекся готовкой, и Уильям понимал: отчасти ради него. Это была практически единственная причина. И если самый лучший чай получался у Льюиса, то самый лучший кофе варил только Шерлок. Они частенько в последние дни садились вечером прямо на пол напротив маленького камина, с дымящимися кружками в озябших руках, и смотрели, как плюется мелкими искрами в воздух огонь, урча и чавкая сыто над почерневшими поленьями. Оба в самой простой домашней одежде, оба уставшие, но объединенные чувством уюта и причастности к жизням друг друга, от которой не отречься, даже если очень захотеть. Как некогда преступление связало навеки трех братьев, так теперь спасение жизни сделало врагов сердечными друзьями. Однако сразу привыкнуть к существованию под одной крышей даже после всего пережитого было непросто. Для этого нужно было время и терпение, а заодно желание и умение вовремя делать шаг навстречу. Рука Шерлока зависла на миг в странном движении где-то рядом и уже хотела опуститься обратно на согнутое колено. Синие глаза распахнулись удивленно, когда этому помешало внезапное препятствие. Пальцы дрогнули, оказавшись на спине Уильяма, но вскоре мягко скользнули выше, еще неуверенно ложась на плечо. — Я думал, тебе неприятно, когда я трогаю тебя. Усмешка еще таила в себе сомнение, но была уже более оживленной. Уильям с улыбкой прислонился щекой к плечу друга и, прислушавшись к своим ощущениям, уверенно качнул головой. — Мне было приятно, когда ты обнял меня в тот раз. Пальцы на его плече снова не смогли укрыть короткую дрожь, а затем хватка руки сделалась сильнее, и нос Уильяма уткнулся в сгиб чужой шеи, улавливая знакомый букет ароматов, в котором теперь отсутствовал привкус наркотиков. Они были ближе друг к другу, чем мог позволить любой этикет. И тем не менее Уильяму не хотелось отстраняться. Как и тогда, когда они летели с моста и руки Шерлока служили единственной связью с миром, сейчас — он чувствовал покой, какого не испытывал никогда прежде. В этот раз он посчитал необходимым ответить, и жест этот вышел настолько естественным, словно только этого и не хватало все это время. Поначалу они держали кружки в свободных руках, но потом не сговариваясь поставили на пол, и всякое представление о личном пространстве окончательно превратилось в ничто. — Можешь делать так почаще, когда никто не видит? Уильям ощутил, как Шерлок кивнул, крепче сжимая руки. В уголках глаз предательски защипало. — Больше никуда не убежишь? — Больше не убегу. Наверное, ему потребуется еще чуть больше времени — чтобы привыкнуть к своей внезапно обнаруженной сентиментальности.