~
7 ноября 2022 г., 04:16
Восточное побережье Ха́лльдисхейма, 458 год от Великой Зимы
Пыльная земля подёрнута пеплом выжженных хижин; там, где остатки пожухлой травы почернели от скверны — новая уж не вырастет. Мужчины жмутся к жёнам, укутанным в опалённые шкуры — те шепчут слова утешения, но сами, ослабевшие, едва держатся на ногах. Они расступаются: Ательдри́ва идёт, закутанная в плащ с широким воротом. Извечно хмурая, молчаливая и равнодушно-ледяная; тяжёлое касание большой, облачённой в перчатку ладонью: «крепись; коль духом падёшь — подаришь врагам победу,» — вот единственное её утешение скорбящим. Ательдрива останавливается и, распрямив широкие плечи, окидывает долгим взглядом пепелище. Народ — её народ! — неотличим от мертвецов ни цветом лиц, ни силой тел — на радость слетевшемуся воронью. Лишь капище с парой ближних домов и криво сколоченный причал, что давно не видал кораблей, — вот и всё, что осталось от деревни. — Мы ведь предвидели это, — слышит она за спиною, — мы ведь могли уйти, Ательдрива!.. Она оборачивается на голос Ра́ндгрид — сестры, столь же родной ей по крови, сколь чуждой по духу, и единственной, кто посмела бы обратиться к ней первой. Наивная, ветреная Рандгрид: не знает она ни мук выбора меж двух зол, ни бессонных ночей, проведённых за планами битвы. Как и не знает — даже теперь! — что сила, им противостоящая, не ведает ни преград, ни успокоения. Не останови они первую волну — та ушла бы дальше; расползлась бы, что мор, по континенту и близлежащим островам — а после, насытившись, обратила бы взор мёртвых глазниц за море. Слатраскиры, меняющие облик и туманящие разум; могучие красно-бурые моури; озёрные нёкки, манящие за собой песнями да красотою, но за блаженными их улыбками — ненасытные пасти в три ряда акульих зубов… Всех их повидала Ательдрива, со всеми сражалась; и кровью их, смешанной с землёю погребальных курганов, окропляла волосы по обычаю своего рода, закаляя тело помалу въедчивым ядом. И все они выйдут вновь, вылезут к ночи из своих закутков; говорят, есть что-то, что их направляет — но разве есть существо, способное обуздать столь дикое и могучее месиво? Сестра, не дождавшись ответа, кладёт руку ей на плечо; последними к Ательдриве подходят Э́йдольв, её молчаливый и печальный муж, и дочь Не́вья с неказистым деревянным мечом в ладошке. Не перешла она даже в девичество — но проглядывает в ней уже матерняя стать: крепость тела, хладность разума и волосы цвета первого снега, освещённого солнцем — как у всего их рода. Все они здесь — живы, целы и по-прежнему верны. — Точите мечи — но помните, что истинная битва всегда идёт в разумах ваших, — молвила Ательдрива накануне, объезжая войско на вороном коне — ныне же гниёт его плоть меж сочащихся ядом зубов. — Они захотят притвориться вашими близкими, позвать вас по именам знакомыми голосами — но тотчас же вопьются в горло, коль поверите. Сама она чуть не приняла смерть от такой твари, что обратилась её почившей матушкой; хоть знала уж тогда Ательдрива о мороке, но, заворожённая, меч опустила — будто тварь, своего разума не имея, сумела чужой подчинить. Сейчас же обходится Ательдрива без пламенных речей, без ложных надежд. Побережье — длань, выеденная язвой; любая, будь на её месте, отрубила бы эту длань, не дав болезни захватить всё тело. И народ — её усталый, настрадавшийся народ — понимает это. И она как никогда прежде горда его вести — горда поклясться перед ним убивать всю нечисть, до которой только сможет достать. Женщины в ритм стучат мечами о щиты — о те, что остались целыми, не разлетевшись на доски о мёртвые головы. — Вечно биться сердцу скал, — молвит Ательдрива, вскинув голову и положив руку на ножны. — Вечно! — кричит народ. Её народ. — Вечно… — вторит Рандгрид робким эхом, качая головой. Вечереет: прячется уж солнце за белоснежными верхушками горного хребта. Мужчины и дети заколачивают изнутри погреба уцелевших домов; Ательдрива лично провожает Невью и Эйдольва, поцеловав в ледяные от испарины лбы. Женщины — не с мечами, так с вилами — встают подле неё. Когда над побережьем расстилается смрадный чёрный дым, предвестник чудовищного войска, — она вдруг думает о Невье да о том, как обещала свозить её в южные поселения, где верят в птичьих богинь с крыльями в полнеба. Первая тварь падает, подкошенная стрелой Рандгрид, даже не успев взреветь. Следом — вторая, третья; твари уворачиваются и бегут вперёд, оставляя за собой следы из чёрной скверны. Ательдрива видит это — всё видит. Видит, как, схлестнувшись с одной из её соратниц, слатраскира снимает шлем — и та, широко раскрыв глаза, цепенеет на месте; видит, как выходят гулоны, звери в два человеческих роста, все в длинной слипшейся шерсти, — скалят кривые зубы-иглы, и кишки волочатся по земле, вываливаясь из разорванных от пищи брюх. Одному из таких Ательдрива всаживает клинок меж стеклянных рыбьих глаз — тот вздрагивает всем телом, издыхая. Смраден предсмертный взвизг — Ательдрива, упёршись ногой в его челюсть, тянет за скользкую от пота рукоять. Намертво. Где Рандгрид? Только что мельтешила по правую от неё сторону, всаживая стрелы нёккам прямо в пасти. Ательдрива оглядывается — и это её подводит. Тварь появляется из ниоткуда; раззявив смердящую пасть, бросается прямо на её левую руку. Вгрызается. В ушах — влажный хруст; знакомый и пробирающий до костей звук рвущегося мяса. Кровь — её, Ательдривы, кровь — вздувается меж клыков твари багровыми пузырями; никогда раньше не видела она так близко испещрённую чёрными венами кожу, гной в уголках пасти, остатки выцветших волос. Замах. Лицо заливает алым. Последним судорожным усилием Ательдрива наконец извлекает меч; рывок — и тварь, разжав хватку, обмякает. Кровь всё течёт, не переставая, по левой половине лица; левый же глаз не видит ничего, кроме алой пелены. Ательдрива силится зажать рану; она ведь всё ещё сжимает в руке щит — но почему, почему не может ни ощутить его, ни поднять, ни бросить? — Ательдрива… нет, прошу, нет!.. — кричат рядом надрывно и сипло. Рандгрид, шатаясь, делает несколько шагов навстречу, и Ательдрива наконец смотрит вниз. Щит — вместе с рукой — валяется возле тела твари. Они встречаются взглядами, и Рандгрид, отшатнувшись, вскрикивает — будто увидела что-то стократ страшнее самого огромного гулона. И Ательдрива понимает, отчего: любая уже испустила бы дух от гноя из-под обломанных когтей, сгнила бы изнутри, превратившись в ту же скверну, что остаётся после нашествий. Но не она. Тело, впитавшее ранее яд, не сдаётся так просто. Израненная плоть срастается вновь, не отравляясь скверною, но принимая её в себя; набухает гноящимися наростами, наливается кровью. И запоздало приходит боль; Ательдрива, простонав, хватается уцелевшей рукой за лицо. И вновь кричит где-то вдали Рандгрид, отрезанная стеной тварей. И вновь твари толпятся вокруг Ательдривы, уставившись на неё безжизненными взглядами, но не как на добычу — как на союзницу. И тогда она понимает, что делать. Водрузив на голову череп поверженного зверя, она встаёт во весь рост, хватает воткнутый в землю факел — твари наблюдают за огнём широко распахнутыми глазами — и пускается в сторону капища. Быстро — но не слишком быстро, чтобы как можно больше нечисти успело заметить приманку. Выбивает ногою дверь; взмахивает перед собою факелом. Твари залетают копошащейся ревущей массой вслед за нею. Заманить, втолкнуть в огненные объятия, убежать самой — мысли в голове вспыхивают подобно шкуре, накрывающей алтарь; но коль поклялась ранее бить всю нечисть, которую только сможет — то исполнит клятву до конца. Из дальней комнаты выглядывают несколько старух, что спрятались там вопреки её наказу. — Вон! Вон отсюда! Здание начинает рушиться; Ательдрива поднимает единственной рукой огромную деревянную балку, едва не задыхаясь от натуги и жара. — Вечно биться… — надтреснуто шепчет Ательдрива одними губами, провожая уцелевшим глазом убегающих. И капище обваливается.***
«Кто ты, воительница?» «Ательдрива, щит своего племени, вздох его выстраданный, стон его предсмертный». Ательдрива приходит в себя: хоть и ответила без раздумий, но не задумалась, как вопрос тот возник в её мыслях: не могла ведь она сама с собою заговорить! Быть может, повредилась она разумом — хоть и кажется, будто не осталось от неё ничего, кроме разума, чистого и воплощённого. Вокруг нет ни пепелища, ни руин, ни одного из посмертных миров, в которые когда-либо верил её народ — лишь пустота. И в этой пустоте видит Ательдрива нечто неизвестное. Рокочущее, склизкое, едва освещённое сиянием собственных пылающих глаз: словно все твари, поверженные ею за всю жизнь, восстали и слились воедино — в клыкастое, многоокое, бескрайнее. И она — среди него, внутри него. «Ты повелеваешь ими?» — обращается Ательдрива, глядя прямо в широко распахнутые над собою глаза. Неизвестное молчит, но образы вспыхивают в разуме сами собой, будто это она их придумала, их воплотила. Нечисть, что несётся на деревню, взрывая мёртвыми лапами землю; мор и раздор — смерть, неистовая и беспощадная, после которой нет ни златых чертогов, ни стальных цепей; и свобода разума — единственное, что ей неподвластно. «Отчего тебе нужен мой народ? Если заберёшь всех — кто тогда будет трепетать перед тобою? — обращается она в мыслях к пустоте, будто к себе самой. — Оставь их». Ательдрива выходит вперёд, не обращая внимания на урчание гнилой плоти вокруг. «Оставь их — и весь мой род будет сам служить тебе, покуда последняя капля его крови не впитается в землю». И она чувствует, как лапы-отростки смыкаются вокруг неё, втягивая в себя, и не тело, не разум, но сама её сущность сливается с чем-то иным — вечным, непостижимым. И она смотрит — не одним глазом, но сотнями тысяч: в прошлое и в будущее, наружу и внутрь, и ничему не скрыться от этого взгляда. И она видит — видит, как её тело вытаскивают из-под обугленных брёвен капища; как безутешный Эйдольв, рыдая, бросается ей на грудь; как Рандгрид и Невья украшают курган оленьими рогами и еловыми лапами. Как отступает дикое войско, и остатки народа — её народа? — скитаются, пока наконец не находят пристанище и не передают свою историю тем, чья судьба ещё не определена. А затем — она заглядывает чуть дальше. Она видит, как течёт год за годом, век за веком, словно бурная горная река; как вырастают города и леса, как сталкиваются веры. Как уходят в землю следы скверны, и на месте их вновь зеленятся трава и цветы. Как вновь селятся на её родине люди, как рождается из пепелища большой портовый город, и вновь встречает старый причал торговые корабли. Она гордится ими всеми — и потому принимает с особым трепетом, когда приходит время. Смерть не гневливая, но милосердная; не жадная, но терпеливая. Смерть, что вкладывает не мечи в людские руки, но заговоры исцеления в их уста; смерть-надежда, смерть-подруга. Та, кому подвластны все судьбы, ведомы все мысли — только где средь них её собственные? «Кто ты, воительница?» — вновь шепчет голос — её голос? Нет, чужой — но не отличить от собственного. Кто она?.. «Ате… аталь…» Нити чужих разумов, чужих имён сплелись в тугой клубок, что не распутать, не разорвав. «Аль… дри…»
