F.T.W.W.W.

      Свежее любовное послание мозолит глаза, острые края бумаги режут пальцы и нечто внутри, под кожей, где пульсируют внутренние органы.       «Твои медовые глаза — самые красивые на свете. Я в них тону».       У Крейга не медовые глаза. Его глаза — тревожно-тяжелые, тягучие, как деготь.       «Ты прекрасен».       Пугающе-безжизненный, вымученный, вот какой взгляд Крейга — и он блуждает по зеркалу в поисках неведомой «красоты».       «Твоя улыбка освещает собой весь мир».       Эти слова не выходят из головы. Когда улыбка подкрадывается исподтишка, Крейг гасит ее прежде, чем та неохотно вырвется наружу. Все комплексы вдруг еще больше обнажились, показались еще уродливее.       В груди сквозное отверстие, и Крейг осторожно проводит кончиками пальцев по стенкам глубокой дыры, в очередной раз убеждаясь, что сердце безвозвратно потеряно.       При новой записке нечто внутри пробивает сладостный стук. Крейга это раздражает. Как и то, что имени отправителя все никак не появляется.       Проницательный Твик сразу все понимает. Они сидят на заднем дворе школы, Крейг смотрит на пасмурное небо над футбольным полем, а Твик разглядывает трещины на тротуаре сквозь развороченную грудную клетку.       — Что эти записки заставляют тебя чувствовать?       От ветра холодно; оба по очереди выпускают изо рта теплый пар.       — Не знаю. Просто не верю, наверное.       Твик выдыхает совсем неслышное «почему». Крейгу даже чудится, что это и не слово вовсе, а слабое колыхание ветерка.       — Потому что это бред.       Крейг ныряет в карман за первой попавшейся запиской. Твик скользит по ней убитым взглядом.       Крейг просто приставляет два пальца к его виску и стреляет, будто бы в отместку за выдранное с мясом сердце.       «Твоя щербинка между зубами очень милая».       Ошметки мозгов разлетаются по всему лестничному пролету, но у Крейга нет пистолета, это только его слова.       — Так глупо.       — Почему это не может быть правдой?       — Как это может быть красивым?       Глаза Твика тоже не отличаются красотой. Они тусклые и мертвые, как у рыбы.       — Не смей так говорить, Крейг. Никакое ты не чудовище.       — Почему именно я? В школе так много парней симпатичнее. Я хочу верить во все, что здесь написано, но просто не могу.       В карманах кулаки сжимают записку «Твои знания о космосе меня восхищают».       Разве это справедливо?       Крейг воет от отчаяния.       — Прости, Крейг. Мне не стоило все это писать.       Твик гладит его спину.       — Я не знал, как подбодрить тебя. Я просто хотел сказать тебе все эти слова, потому что действительно так думаю, а ты вообще последняя задница, как ты смеешь думать о себе так плохо, когда ты такой… такой…       Твик выпускает судорожный клуб пара.       — Я не знал, как еще подступиться к тебе, понимаешь? Видя то, как ты всегда отказываешься от пищи, мне хотелось, чтобы ты почувствовал себя лучше. Так, как всегда заставлял меня себя чувствовать.       — Ты действительно сделал это для меня?       Твик обреченно кивает. Лицо Крейга светлеет.       — Я даже и не надеялся, что это мог быть ты.       — Ты дурак, Крейг. Не веришь, как ты мог кому-то понравиться? Тогда спроси меня, почему ты мне нравишься, придурок.       Крейг не может совладать с улыбкой. Разом уходит нужда прикрывать ее рукой — совсем забывает от наплыва чувств. В дыре колышется какой-то слабый червячок, и что-то большое, мясистое и кровавое встрепенулось на долю секунды.       Крейг спрашивает. А Твик отвечает идеально отточенными, выученными назубок словами.       — Потому что твои глаза загораются всякий раз, когда ты с головой погружаешься в интересную тебе тему. Мы можем говорить о чем угодно, и ты заставляешь меня чувствовать себя хорошо одним своим присутствием. Ты всегда скажешь то, что заставит меня улыбнуться даже в хреновые дни. Я мог бы раскрыть тебе свои чувства, от которых больше не становится стыдно. Как и за нервные тики, которые ты не считаешь уродством. С тобой мне ничего не страшно. Ты мой особенный человек, и я никогда больше не встречу никого подобного. Вот почему ты мне нравишься.       Крейгу хочется столько всего сказать. Если бы он мог облачить чувства в слова!       — Когда я чувствовал себя паршиво, ты был единственным, кто никогда не оставался в стороне, и я написал все эти вещи потому что тоже не хочу оставаться в стороне.       Даже если Крейг не умеет выражать эмоции, в его глазах загораются звезды. Твик всегда это замечает.       Крейг берет Твика за руку — вместо слов, которые так трудно произнести.       Весь день с лица Крейга не спадает счастливая улыбка. Теперь уже ничем не скрытая.       Он даже не замечает, как в груди обрывается монотонный вой сквозного ветра.