Послушай

Дипломатор умел убеждать людей. Он проникал в их головы словно апрельский ветер под лёгкие пальто прохожих, заставлял прислушиваться к своим словам, и даже те, кто всегда оставались нейтральными в политических вопросах или и вовсе имели противоположную позицию, не могли остаться равнодушными. Олежа не был исключением. Почти. — Ты не будешь этого говорить. Я не позволю тебе вставить это в речь. Нет и всё. — отрезал Олежа, нахмурив брови. Он сложил руки на груди, а его нога нервно подрагивала. Дипломатор, полностью при параде, со свеженарисованной маской, которая ещё не успела полностью засохнуть, в выглаженном плаще, смотрелся в стенах общажной комнаты инородно. Особенно — настолько раздражённый и готовый вот-вот ударить кого-нибудь складным стулом, стоявшим у двери. — Никто уже не может терпеть. Хуже с каждым днём, ты посмотри! Студентов отчисляют просто за то, что они не боятся говорить, людей увольняют за их взгляды с работы! Это ведь можем быть мы в ближайшем будущем! Ещё немного, и каждый несогласный с позицией властей должен будет набить чёртову плашку иноагента на лбу! Я упустил время, когда с ними можно было договориться по-хорошему. Пришло время ставить ультиматумы. — Дипломатор горько хмыкнул и откинулся назад, прислонившись к холодной стене. Ресницы на полуприкрытых глазах трепетали. Олежа вздохнул. — Тебя заберут силовики в третий раз. В этот раз — с уголовкой. Есть люди, которые выработали иммунитет к твоим речам, и в органах их много. — Олежа сел на противоположную кровать так, чтобы видеть собеседника. Он сверлил Дипломатора недовольным взглядом, а тому, казалось, было всё равно. — И ты из числа тех, кто не ведётся на мои речи? — с усмешкой спросил Дипломатор, вызывающе приподняв брови. — Я пишу их, не забывай. В комнате повисла тишина. Было слышно, как мерно шли настенные часы, как за окном проносились машины, как соседи чокнулись бутылками с чем-то алкогольным внутри, отмечая конец учебной недели. Олежа поёжился. От Дипломатора веяло холодом, но одновременно с этим — иллюзорной свободой, которую парень мог почувствовать разве что рядом с ним и никогда — рядом с Антоном. Но Олежа перестал верить в возвышенные призывы, когда понял, что результат все эти слова приносят если не нулевой, то очень к этому близкий. Пропаганда была слишком сильна, и даже Дипломатор, с его пламенными речами, не мог пробиться сквозь неё. — Олеж, эти люди каждый день читают новости от иноагентов, пытаются бороться против системы за своё будущее, но их попытки обречены на провал. Насилие — никогда не выход. Но мы можем попытаться сделать их, наш голос громче. От страха нужно избавляться, они должны слышать нас. И пока я не вижу другого выхода. — Дипломатор пригладил волосы и посмотрел прямо в глаза Олеже. Последний попытался отвернуться, но словно намертво прилип взглядом к янтарным омутам, которые без слов уговаривали его повиноваться. Но невидимая черта уже была пройдена. — Ты хочешь сеять панику, которая будет уничтожать в первую очередь сердца тех, кто тебя боготворит? Но ведь в конечном итоге это ни к чему не приведёт, только разрушит жизни тысячи людей. — Олежа сам не понял, в какой момент начал говорить как персонаж из бульварных романов, которые периодически читала его мама в его детстве. И, казалось, в этот момент, сидя на пыльной кровати и периодически замечая краем глаза ползающих по стене тараканов, он и сам стал одним из героев такой книги, готовым дать отпор. — Это государство прогнило насквозь, как ты не понимаешь, по-другому уже не получится! По-другому тут начнётся кавардак, а у них, так-то, ядерное оружие есть! — Дипломатор перешёл на крик, подскочив с кровати, и Олежа на секунду почудилось, что он вернулся в детство. Отец срывался на него точно так же, брызжа слюной, будя соседей, заставляя сжиматься в комок и плакать в подушку. — Хватит перегибать палку! То, о чём ты говоришь априори невозможно! Никто не пойдёт на такой шаг, даже в нашей стране! — Тебе стоит получше разобраться в вопросе, — хмыкнул Дипломатор, презрительно посмотрев на Олежу. Тот сделался красным, словно помидор, не то от гнева, не то от смущения. За красной маской промелькнуло нечто родное, сожалеющее о сказанном, но этот морок растворился в полумраке комнаты также быстро, как и появился. Олежа горько рассмеялся. Это — цена за ту призрачную свободу, которую дарил Дипломатор. Но чувства, которые возникали с Антоном, не с тем блестяще выстроенным образом, который он поддерживал в университете, а с настоящим, немного несобранным, боящимся потерять контроль, были куда реальнее. Злость вперемешку с отчаяньем переполняла лёгкие, растекалась по венам, затуманивала разум белой пеленой. — Знаешь, я полюбил Антона. Не Дипломатора. И согласился помогать тоже не тебе. — Олежа глубоко вздохнул. То, что давно терзало душу, наконец-то нашло выход. Слова обжигали язык, эхом отдавались в голове. Пути назад не было. Он смог признаться в своих чувствах, но в тот же момент оттолкнул того, о ком думал поздними ночами. Иронично получилось. На подкорке сознания всплыло сожаление, но повернуть время вспять не было Олеже под силу. — Выход там. Тебе пора на митинг. После можешь не возвращаться. Дипломатор тихо выдохнул. На его лице не отразилось ни единой эмоции, глаза застекленели, а губы сжались в тонкую линию. Через открытое окно в комнату ворвался майский бриз, растрепав уложенные волосы народного героя. Олежа сглотнул, но остался стоять на месте. Он не позволил кричащему отчаянью отразиться ни в одной непроизвольно дрогнувшей мышце. Боль засела где-то в желудке, распирая и постепенно крадясь куда-то под рёбра, в самое сердце. — Как скажешь. Я надеюсь, мы сможем поговорить после. Обо… всём — Дипломатор захлопнул за собой дверь и оставил Олежу наедине со своими демонами. В ту ночь Олежа не смог заснуть, волновался за Антона. Им правда стоило обсудить эту глупую ссору в ближайшее время, но сил на это не было. Для начала нужно было осмыслить произошедшее, взвесить все за и против… Но поговорить они так и не успели.