Какова судьба шпиона?

Пролог. Внедрение.

Можно ли изображать предателя, не став им на самом деле?

Джордж Мартин, из книги «Буря мечей»

      Снег хрустел под твоими сапогами — не тот, пушистый, что красиво кружится в свете фонарей, а жёсткий, слежавшийся, как старая кость. Пальцы давно онемели. Ты сильнее зарылась носом в шарф, чувствуя, как влажное дыхание оседает инеем на шерсти.       Форма крио-застрельщицы сидела паршиво. Жала под мышками, натирала там, где её подгоняли под чужое тело. Под чужую жизнь.       Ангелина Снежевна.       Ты повторила имя про себя в сотый раз. Оно всё ещё царапало язык — чужое, неудобное, как новая обувь. Но ты носила его уже неделю. Ещё немного — и оно прилипнет к тебе так же, как эта проклятая форма.       Снежная лежала вокруг — белая, бесконечная, равнодушная. Солнце село час назад, но снег словно сам источал свет: серебристый, мертвенный, заливающий всё вокруг до рези в глазах. Красиво. Если забыть, где ты и зачем.       Ты не забывала.       В левой руке — крио-ружьё. Новое, с иголочки. Из такого ещё ни разу не стреляла. В правой — фальшивый отчёт, составленный Кэ Цин за ночь до твоего отплытия. Аккуратная дезинформация, завёрнутая в бюрократические формулировки. «Экспедиция в Разломе», «потери личного состава», «рекомендации по дальнейшей разведке». Чушь, которая выглядела достаточно правдиво, чтобы в неё поверили.       Ты не должна была прийти с пустыми руками.       Пустые руки — это подозрение. Подозрение — это вопросы. Вопросы — это провал.       Кэ Цин объяснила это дважды. Нин Гуан — ни разу. Она просто посмотрела на тебя и сказала: «Другой возможности не будет». И ты кивнула. Потому что была похожа на ту, пропавшую. Потому что никто другой не подходил. Потому что титул и повышение, обещанные за успех, грели твоё честолюбие сильнее, чем пиро-элемент — твои ладони.       Пиро пришлось забросить.       Об этом ты жалела больше всего. Крио-ружьё было чужим, холодным, мёртвым в твоих руках. Ты скучала по теплу, которое разливалось по венам, когда ты вызывала огонь. Здесь, в Снежной, это тепло могло бы спасти тебя — но оно же тебя и выдало бы. Пришлось выбирать. Ты выбрала выживание.       Ты шмыгнула носом.       Сколько прошло времени? Час? Два? Солнце село, луна всплыла, звёзды высыпали на небо, как равнодушные свидетели. Ты шла по сугробам, неуклюже переставляя ноги, и ненавидела эту форму всё сильнее с каждым шагом.       А потом заметила его.       Электро-молотильщик. Он стоял у развилки — огромный, мрачный, с молотом на плече. Снежинки оседали на его наплечниках и не таяли.       Ты выдохнула. Расправила плечи. Натянула на лицо то самое выражение — «я солдат, я вернулась с задания, я ничего не скрываю».       — Здравствуйте. Не могли бы вы мне помочь?       Голос звучал ровно. Спокойно. Почти скучающе.       Молотильщик наклонился, разглядывая тебя. В его глазах мелькнуло узнавание — форма, знак Фатуи, ружьё.       — В чём она заключается?       — Я Ангелина Снежевна. Была отправлена в Разлом со своей командой. Вернулась, чтобы отдать отчёт господину Пульчинелле.       Ты произнесла это с ледяным — под стать ружью — спокойствием. Ни дрожи в голосе. Ни лишней эмоции.       Он замер. Брови поползли вверх.       — Ты единственная, кто вернулся?       Вот он. Первый тест.       Ты отвела глаза — не сразу, выждав ровно секунду, чтобы это выглядело естественно. Прикусила губу. Помрачнела.       — Верно.       Молотильщик не ответил. Просто смотрел. А потом... кивнул. Медленно, тяжело. В его взгляде появилось что-то похожее на сочувствие. Неподдельное. Опасное — потому что от него хотелось расслабиться.       Не смей.       Он повернулся и молча повёл тебя сквозь метель.       — Ты ведь тоже из Дома Очага? — спросил он через некоторое время.       — Почему ты так решил?       — Фамилия, — он пожал плечами. — Снежевна. Таких за пределами Очага не держат.       Ты выдохнула конденсат пара. Ничего не ответила.       Он оборачивался на тебя каждые пару минут — проверял, не отстала ли. Его забота была почти братской. От неё мутило.       Они все тут — одна семья. А ты — чужая. Чужая, которая носит имя мёртвой девушки и надеется, что мёртвые не разговаривают.

***

      Мэрия Снежной выросла из метели, как скала. Тяжёлая, тёмная, с колоннами, уходящими в низкое небо. Ты шагнула внутрь — и холод сменился сухим теплом, пропитанным запахом чернил, старой бумаги и воска.       Коридоры гудели, как улей. Солдаты, агенты, маги цицинов — все куда-то спешили, толкались, размахивали папками. Разгар рабочего дня. Никто не смотрел на тебя дважды. Кроме магов цицинов — их взгляды были липкими, оценивающими. Ты чувствовала их кожей, но не подавала виду.       Никто не догадывается.       Ты повторяла это, как молитву.       Никто. Не. Догадывается.       Кабинет Пятого Предвестника был в конце длинного коридора. Дверь — тяжёлая, дубовая, с бронзовой ручкой в виде скрещенных мечей.       Ты постучала три раза.       Твой стук сердца был громче.       — Войдите.       Пульчинелла сидел за столом, заваленным бумагами. Очки сползли на кончик носа. Старческое лицо было усталым, но глаза — острые, внимательные. Они мгновенно впились в тебя.       Ты вошла. Закрыла дверь. Выдохнула.       — Меня зовут Ангелина Снежевна. Я пришла отдать отчёт за проведённую экспедицию в Разломе.       Ты говорила — и слышала собственный голос как со стороны. Ровный. Холодный. Почти механический. Ты репетировала это перед зеркалом в Ли Юэ до тех пор, пока слова не перестали быть словами, а стали... мускульной памятью.       Пульчинелла замер. Брови поползли вверх.       — Я правильно расслышал? Экспедиция в Разломе?       Ты перестала дышать.       Почему он удивляется? Что не так?       — Так точно, сэр. Я связалась с союзниками в Ли Юэ. Они помогли мне добраться до Родины.       — А твои сослуживцы? Они...       — Умерли.       Слово упало в тишину, как камень в воду. Круги расходились долго.       Ты смотрела прямо перед собой. На стене за спиной Предвестника висела карта Тейвата. Флажки Фатуи — красные, как капли крови — были воткнуты в десятки точек.       Пульчинелла снял очки. Протёр их платком. Надел снова.       — Вот как, — сказал он тихо. И вдруг — улыбнулся. Тепло. Отечески.       Ты чуть не вздрогнула.       — В любом случае... я рад, что ты вернулась и добыла эту информацию, Ангелина. Добро пожаловать домой.       Домой.       Слово, от которого внутри всё сжалось.       Ты выдавила ответную улыбку.       Он покопался в бумагах, выудил папку с твоим (её) личным делом.       — Странно, что я раньше не заметил такого талантливого человека. Твой успех достоин награды. Ты ведь младший лейтенант?       — Так точно, сэр.       Он кивнул каким-то своим мыслям.       — Повышаю тебя до лейтенанта.       Ты застыла. Это длилось мгновение — но внутри успело вспыхнуть и погаснуть столько всего, что грудная клетка стала тесной.       Она заслужила это повышение. Не ты. Она.       — Благодарю вас, господин Пульчинелла.       Улыбка. Снова улыбка. Ты держала её, как держат чашу с ядом — ровно, осторожно, не расплескав.       — Один выходной. Послезавтра — серьёзное задание. Я возлагаю на тебя большие надежды.       — Так точно, сэр. Я вас не подведу.       Дверь кабинета закрылась за твоей спиной с глухим, окончательным стуком. Ты сделала шаг в коридор — и не успела выдохнуть.       На тебя налетели.       Руки — тёплые, крепкие, чужие — сомкнулись на твоих плечах, а потом дёрнули вперёд, вжимая в чью-то грудь. Запах ударил в нос: железо, гарь, дешёвое мыло и что-то ещё — едва уловимое, сладковатое, как сушёные травы. Ты не знала этого запаха. Но твоё тело — нет, её тело — должно было знать.       — Ангелина, — выдохнули тебе в макушку. — Это правда ты.       Не вопрос. Утверждение. Отчаянное, граничащее с молитвой.       Ты замерла. Руки повисли вдоль тела — чужие, неуклюжие, не знающие, что делать. Мозг лихорадочно перебирал варианты: отстраниться? Обнять в ответ? Сказать что-то?       Близкие люди Ангелины.       Ты боялась этого больше всего. Не Предвестников. Не допросов. А вот этого — чужих объятий, в которых нужно быть ею.       — Дай посмотреть на тебя.       Он отстранился, удерживая тебя за плечи на расстоянии вытянутых рук. Теперь ты видела его лицо.       Белоснежные волосы — неестественно белые, как свежий снег, — были собраны в низкий хвост, но несколько прядей выбились и прилипли ко лбу. Кожа бледная, почти прозрачная — Снежная не баловала солнцем своих детей. Глаза серо-голубые, как замёрзшая вода, — сейчас они блестели влагой, которую он явно пытался сдержать. На подбородке — свежий порез, уже затянувшийся розоватой корочкой.       Пиро-агент. Ты видела таких в досье: элитные солдаты Фатуи, мастера скрытности и ближнего боя. Но сейчас он не выглядел опасным. Он выглядел... сломленным. И одновременно — безумно счастливым.       — Я уже не надеялся, — сказал он тихо, и его пальцы на твоих плечах дрогнули. — Когда пришло известие о Разломе... Нам сказали: никто не выжил. Никто.       Он замолчал. Сглотнул. Провёл рукой по лицу — грубо, по-мужски, смахивая то, что не успело пролиться.       — А ты... Ты здесь. Живая. Стоишь передо мной.       Ты должна была что-то ответить. Что-то правильное. Что-то, что сказала бы она.       — Я вернулась.       Слова вышли сухими. Недостаточно тёплыми. Ты добавила улыбку — ту самую, которую репетировала перед зеркалом: мягкую, усталую, с оттенком пережитого.       Он смотрел на тебя. Смотрел слишком долго. В его глазах мелькнуло что-то — тень, заминка, — и твоё сердце пропустило удар.       Он заметил? Понял?       — Ты... изменилась, — сказал он наконец. — Похудела. И глаза... другие.       Ты заставила себя не отвести взгляд.       — Разлом меняет людей.       Пауза. Тяжёлая, вязкая, как смола. А потом он вдруг улыбнулся — широко, открыто, по-детски, — и вся настороженность исчезла с его лица, смытая волной облегчения.       — Ну конечно. Чёрт. Я идиот. Прости. — Он хлопнул себя по лбу, оставив на коже красноватый след. — Ты прошла через ад, а я тут... Стою, разглядываю, как будто ты из отпуска вернулась. Идём.       Он схватил тебя за руку — без спроса, без церемоний, как хватают только тех, кого знают всю жизнь, — и потащил по коридору.       Его ладонь была горячей. Очень горячей. Пиро-элемент пульсировал под кожей, и ты чувствовала этот жар даже через ткань перчатки. Ты отвыкла от тепла.       Казарма, куда он тебя привёл, оказалась маленькой — четыре койки, стол, пара табуретов, — но уютной. Не казённой. На стене висела карта Тейвата, исчёрканная пометками. На тумбочке у окна — засохшая веточка в банке из-под консервов.       Её вещь?       Ты отвела взгляд.       Александр усадил тебя на кровать — свою, судя по тому, как уверенно он на неё указал, — а сам уселся напротив, на табурет. Его колени почти касались твоих. Слишком близко. Слишком интимно для чужих людей.       — Рассказывай, — потребовал он. — Всё. С самого начала.       И ты рассказала.       Ту самую легенду, которую составила Кэ Цин и отшлифовала Нин Гуан. Разлом. Экспедиция. Засада. Ты говорила ровно, без лишних деталей — слишком много подробностей вызывают подозрение, слишком мало — тоже. Каждое слово было выверено. Каждая пауза — отрепетирована.       Он слушал, не перебивая. Его лицо менялось: ужас, гнев, боль, снова ужас.       Когда ты закончила, он долго молчал. Потом встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.       — Значит, ты единственная, кто выбрался.       — Да.       — А Илья? — Он повернулся. В голосе — странная, почти детская надежда. — Он был с тобой? Может, он тоже...       Ты покачала головой.       Илья. Имени не было в твоих бумагах. Ты не знала, кем он был Ангелине. Другом? Напарником? Кем-то большим?       Неважно. Он мёртв. Они все мертвы.       Александр снова отвернулся. Плечи дрогнули — раз, другой, — но он справился. Когда он заговорил снова, его голос звучал почти спокойно:       — Ладно. Ладно. Ты хотя бы вернулась. Это главное.       Он сел обратно. Взял твою руку — осторожно, почти благоговейно — и принялся разглядывать твои пальцы, словно проверяя, все ли на месте.             — А это что? — спросил он вдруг, коснувшись мозоли у основания указательного пальца.       Тренировки с луком. Тысяча часов в тире.       — Ничего, — ты мягко высвободила руку. — Просто натёрла.       Он кивнул, но что-то в его взгляде снова мелькнуло — та самая тень. Ты видела, как он сравнивает. Как сопоставляет. Эта мозоль. Этот жест. Этот голос — чуть ниже, чуть резче, чем должен быть.       Он знает её лучше всех. Он заметит.       — Саша, — сказала ты, впервые используя имя. Оно вырвалось само — ты не знала, правильное ли оно, то ли, каким она его называла. Но он мгновенно отреагировал: поднял глаза, подался вперёд. — Я правда в порядке. Устала только. И... хочу услышать, что тут было без меня.       Это сработало. Он оживился, расправил плечи, начал рассказывать — сбивчиво, перескакивая с одного на другое, как человек, который слишком долго копил слова и теперь не знает, какие выпустить первыми.       Ты слушала вполуха. Запоминала имена. Наташа — целительница, работает в лазарете. Игорь — его напарник по прошлой миссии, погиб два месяца назад (Александр помрачнел, когда назвал его). Ещё кто-то — ты не успевала записывать в голове, только кивала, надеясь, что киваешь к месту.       Но он, кажется, не замечал. Ему нужно было говорить.       — ...а этот, новый, которого вместо Игоря прислали, — он фыркнул, — вообще без чувства юмора. Представляешь, я ему анекдот рассказал — тот самый, про застрельщика и хиличурла, — а он посмотрел на меня, как на слайма, и говорит: «Это не соответствует уставу». Уставу! Ты можешь себе представить?! Ты-то всегда смеялась...       Он осёкся.       «Ты всегда смеялась».       Прошедшее время. Оговорка, которая обнажила правду: он уже начал думать о ней как о мёртвой. И теперь, глядя на тебя — живую, сидящую на его кровати, — он не знал, как совместить эти две реальности.       — Саша, — сказала ты мягко. — Я всё ещё здесь.       Он моргнул. Потом вдруг рассмеялся — нервно, слишком громко, — и схватил тебя за плечи.       — Чёрт. Чёрт, Ангелина! Ты даже не представляешь... Ты не представляешь, что я чувствовал. Когда мне сказали... Я не мог... Я...       Он осёкся. Его руки дрожали.       Ты положила ладонь поверх его руки. Осторожно. Медленно. Как кладут руку на раскалённый металл — зная, что обожжёшься.       — Я здесь, — повторила ты. — Всё закончилось. Я вернулась.       Он выдохнул — длинно, прерывисто, — и вдруг обмяк, уронив голову тебе на плечо. Совсем как ребёнок. Ты почувствовала, как его горячее дыхание опаляет твою шею сквозь ткань формы.       — Я так скучал, — прошептал он. — Я уже не верил. Я приходил сюда каждую неделю. Сидел на твоей койке. Ждал. Идиот, да?       Ты погладила его по голове — тот самый жест, который подсмотрела в досье: Ангелина всегда гладила брата по голове, когда он расстраивался. Её пальцы запутывались в его белоснежных волосах, и он затихал, как котёнок.       Твои пальцы сделали то же самое.       Он затих.       А ты сидела, гладила чужого человека по голове и думала о том, что его сестра мертва. Что она лежит где-то под камнями Разлома, и её волосы — такие же белые, как у него, — давно смешались с пылью.       И он никогда её больше не увидит.       А ты — ты будешь носить её имя, её форму, её жесты, пока миссия не кончится. Пока не придёт время сбросить эту кожу и вернуться домой, оставив его — его! — одного, с пустой койкой и новой порцией лжи.       — Расскажи ещё, — попросила ты. — Что-нибудь хорошее.       Он поднял голову. Его глаза были красными, но на губах уже заиграла слабая улыбка.       — Хорошее? Ну... Меня повысили. До сержанта. Правда, это было три месяца назад, так что новость так себе. Но ты же не знала!       — Поздравляю.       — А ещё... — Он замялся. — Ты помнишь Наташу?       «Целительница. Лазарет».       — Конечно.       — Мы... В общем, мы теперь вместе. Ну, не официально, ты же знаешь, в Фатуи с этим строго, но... Она ждала. Всё это время ждала со мной. Говорила, что ты обязательно вернёшься. Я ей не верил. А она верила.       Он улыбнулся — тепло, смущённо, — и ты впервые за этот разговор увидела не брата, потерявшего сестру, а просто человека. Молодого парня, у которого есть любимая девушка, повышение по службе и целая жизнь впереди.       И ты собиралась разрушить эту жизнь.       Не сейчас. Не сегодня. Но когда-нибудь — неизбежно.       — Я рада за тебя, — сказала ты, и это было почти правдой. — Познакомишь нас? Ну, заново?       — Конечно! — Он вскочил, сразу став выше и шире в плечах. — Давай прямо сейчас! Она в лазарете, это в другом крыле, но...       — Подожди. — Ты поймала его за рукав. — Сначала... можно я просто посижу? Минуту. Я очень устала.       Он замер. Посмотрел на тебя сверху вниз — и его лицо смягчилось.       — Конечно, — сказал он тихо. — Конечно. Сиди сколько нужно. Я принесу чай. Ты любишь с мятой, да?       Ты не знала, что она любила. Просто кивнула.       Он вышел — почти выбежал, — и ты осталась одна в маленькой казарме, пропахшей гарью и сушёными травами. На стене тикали часы. На тумбочке у окна дрожала засохшая веточка.       Ты опустила голову на руки.       «Я так скучал».       «Я уже не верил».       «Она верила».       Ты думала о том, что скажешь ему, когда всё кончится. Если скажешь вообще. Если выживешь.       И ещё ты думала о том, что его ладонь была очень горячей. И что ты успела отвыкнуть от тепла — настолько, что теперь оно обжигало.