каждый километр между нами

      Расстояние — штука поганая.       Сугуру подумал об этом в тот самый момент, когда, стоя у паспортного контроля в шумном аэропорту с приподнятой в прощальном жесте рукой, почувствовал: этой рукой хочется не прощаться, а притянуть за шкирку к себе и крепко прижать, схватиться за худую ладонь и не расцеплять пальцы. Отвести домой. Усадить на своей тесной кухне, всучить чашку с дымящимся травяным чаем.       Сатору лучезарно улыбается напоследок, взмахнув по-ребячески своей спортивной сумкой, и вплывает в пункт досмотра багажа, оставляя Сугуру лишь жалкую крупицу того света, что хранит в себе. Крохотный огонек настольной свечи, брошенный в стылую свежесть осеннего равнодушного ветра.       Сугуру, на самом деле, не хотел, чтобы так оно все получилось.       Но дерьмо случается. И жизнь ему в очередной раз об этом напомнила, поселив в израненное прошлым опытом нутро какого-то странного зверька; подкидыша, которого тут вообще не ждали. Кого-то — что-то — чему Гето названия дать не мог. Или не хотел. И он был бы рад это неизвестное чудище отдать в другие руки — нежные, бережные и умелые, укрощать таких умеющие, да вот только оно вцепилось намертво, срослось цепкими когтями с его сердцем, натужно гоняющим кровь по утомленному телу.       Не отцепить.       И самому уже — не отцепиться тоже.       Сугуру проклинал систему международного обмена студентами. Проклинал то, что именно его приставили к чудному парню из Норвегии. Что именно к этому чудному парню. Будь там хоть кто угодно другой, Гето не пришлось бы переживать хаос в своей душе. Ему бы не пришлось влюбляться в чертова норвежца, пока сам он — киотская традиционность; статность и классические тяжелые кимоно из страны восходящего солнца.       Чертов другой конец мира. Словно другая вселенная, другое измерение. И что ему с этим делать?       И эти его растянутые гласные, когда он впервые поздоровался, словно вся его жизнь — сплошной праздник и веселье; как касание уха пером. Взмах костлявой бледной руки, вежливая полуулыбка и сдвинутые на лоб овальные солнцезащитные очки. Перелив лазурного неба в глазах под ломаный японский.       — Этот человек поможет Вам освоиться в университете и в городе, если захотите, Годжо-сан.       — Спасибо! Гето-сан, э-э… позаботьтесь обо мне! Я же правильно сказал? Боже…       И тепло на щеках от нелепости того, как этот самый «Годжо-сан» умудрился за один раз, что открыл рот, перескочить на три разных языка, окончательно спутав Сугуру все карты. Разоружив его.       Знакомство с этим «Годжо-саном» для Сугуру стало похоже на пытку. Слишком яркий, слишком подвижный, слишком… живой. Слишком живой рядом с тем, кто замедлил свою жизнь до критической точки, потому что иначе она ощущалась, как свободное падение в неизвестность, как смирение перед накрывающей с головой тяжелой волной.       — Университет я вам показал. Годжо-сан, если хотите посмотреть и Киото тоже, то мы должны договориться о встрече, — от английского, слегка уж позабытого за ненадобностью, язык еле ворочался во рту, а стыд за сильный акцент так и продолжал кусать за уши и щеки.       — Хочу! — он даже живо пружинил от нетерпения. — Но, пожалуйста, не мог бы ты не звать меня… Годжо-сан? — живые плечи съежились в такт кончику носа. — В Норвегии не принято такое, и мне, э-э, как же это… неловко, во! - живые эмоции сменяли друг друга на этом лице слишком быстро, утягивая Гето в свой ураган.       — Хорошо. Сатору — нормально? — спросил Гето скорее самого себя, перекатив имя на языке и попробовав его на вкус впервые в своей жизни.       — Круто! А ты…       — Сугуру, — для того, кто держал дистанцию с людьми, такое — то еще откровение. От мысли об этом по рукам взметнулись мурашки. Отгородиться бы, закрыться…       — Сугуру? Круто! — зубастая улыбка, такая же обезоруживающая, как неловкое лавирование между трех языков, и Сугуру позабыл о том, что, вообще-то, стоило бы держаться от него подальше.       Сугуру, на самом деле, не хотел, чтобы так оно все получилось.       Но жизнь за него все в очередной раз решила сама. И подсунула под бок человека, который фонтанировал счастьем и легкостью так, словно это они текут по его венам вместо крови. Находиться с ним рядом — все равно что кататься на американских горках: страх мешался с (вдруг) томительным предвкушением, паника от ощущения неизбежного полета вниз — с неуверенным восторгом от чувства, что сердце возвращается в свой привычный, живой ритм.       Учебный год полетел стремглав, но теперь каждый день был как новый оттенок радуги, как сдвинутый рисунок калейдоскопа. Сатору исправно ждал у входа, подставив лицо ветру, и обязательно по-своему широко улыбался, так, что улыбалось все его лицо и что-то внутри него самого, когда он видел Гето, но каждый день был чуть-чуть отличным от прошлого.       Сатору общался с ним, словно знаком был всю жизнь. Словно не видел за вежливой улыбкой Сугуру все его темные воспоминания и боль, годами копившуюся под саднящими ребрами. Не видел его потаенный, жадный страх, что его снова оставят одного.       Сатору просто… был. Ворвался, исковеркал свое первое для Сугуру приветствие оканьем и аканьем, типичным для норвежцев, выдавил улыбочку — да так константой в жизни вдруг и стал.       И Сугуру честно пытался этого не допустить.       Любые приглашения прогуляться означали узнать друг друга лучше, упасть в это еще дальше. Сатору, болтливый донельзя, выдал бы каждый секрет из жизни там, на другом конце мира, в другой вселенной, и не моргнул бы и глазом. Любые совместные обеды — общие привычки, от которых потом избавляться так же больно, как отдирать прикипевший к ране бинт. Любая помощь с проектами — норвежский акцент в ломаном японском, перемежающимся от волнения с английским, лишь для него, Сугуру, одного. В тишине комнаты, в уюте желтоватого света настольной лампы под тихий шум от процессора ноутбука.       Поэтому на все предложения показать город от Сугуру было слышно «да, конечно». Вместе пообедать? «Давай, знаю хорошее место недалеко». Помочь с исследовательской работой? «Хорошо, я принесу книги, которые смогут тебе помочь».       А что ему оставалось еще делать?       Если Годжо стал вдруг, как путеводная звезда в непроглядной темени ночи; как маяк на недружелюбном утесе, отбиваемый злыми морскими волнами? Рядом с ним все мрачное и больное вдруг становилось чем-то блеклым, затерявшимся на горизонте, и Сугуру тянулся, тянулся к нему, стремился уцепиться пальцами за ускользающий рукав пухлого бомбера, скользнуть ими по костлявым запястьям, чтобы сказать: подожди меня, не бросай.       И Гето, сколько бы ни старался, не мог противостоять. Как путник, умирающий от жажды, и вдруг наткнувшийся на оазис, он прикипел к Годжо, как не делал никогда раньше: быстро, безвыходно, неотвратимо.       Поэтому, когда наступило время прощаться — с традиционностью Киото, и возвращаться к морозным снегам Осло — у Сугуру в жизни наступила собственная локальная катастрофа. Природный катаклизм: резкое похолодание в области сердца, засуха в легких, свинцовая тяжесть циклона тоски и тупо ноющей грусти в мыслях.       А зверьку тому, кстати, пришлось-таки дать имя, ему подходившее как нельзя точно — любовь.       Пришлось потратить немного времени, прежде чем эта любовь перестала ощущаться чем-то инородным и ядовитым в собственном теле. Сугуру, уже измотавшийся от препятствий, через которые прыгал сайгаком, не хотел мириться с тем, что теперь и она тоже будет мотать ему нервы. Что теперь придется разгребать еще и свои сердечные метания, ведь ему бытовых проблем, похоже, не хватало; что так он обрекал себя на страдания от того, что другим людям бабочками щекотало живот изнутри.       Но как-то так получилось, что вместо нервотрепки — на душе штиль и солнце, странно теплое, неуверенно проглядывающее через грозовые тучи; вместо сердечных метаний — лишь радостные удары о внутреннюю сторону ребер с каждым звуковым уведомлением о новом входящем. И улыбка тянула губы вдруг не болезненно из-за сухости, а даже приятно, потому что рвалась наружу каждый раз, стоило Сатору сдвинуть ленту их переписки сотней сообщений о глупостях, произошедших за весь день.       — Знаешь, я за год так привык к Японии, что видеть родной язык было сложнее, чем наши с тобой конспекты, — почесывая макушку и смеясь во включенную камеру ноутбука, признался Сатору.       Их английский за год знакомства стал значительно лучше.       — А еще я понял, что даже немного подзабыл его, представляешь? Какие-то вещи проще было объяснить предкам на пальцах, чем на одном из трех языков, — звонкий смех зашуршал в динамиках.       Но Сугуру помнил его смех не таким, не искаженным. Помнил его глубину и искренность, и то, как у Сатору забавно трепыхались ноздри, когда он тихонько хихикал. Помнил, как после такого смеха он откидывался на спинку стула и натужно вздыхал, успокаиваясь.       — Я уже как-то даже скучаю.       — Да ну! Ты точно Сугуру Гето, с которым я знаком? — признав поражение, Сугуру со смиренной улыбкой и жарящими от стыда щеками склонил голову, соглашаясь. — Так мило! Я тоже уже соскучился. Мы стали хорошими друзьями за этот год.       И чертовы бабочки в животе его не покидали, чтоб их.       Сугуру пришлось признать это: он влюбился, влюбился просто по уши, без шанса на то, чтобы избавиться от этого за пару месяцев разлуки. Но как только осознание улеглось, даже дышать почему-то стало легче.       Теперь оставался последний вопрос: ну и какого черта ему со всем этим делать?

***

      Расстояние — штука поганая.       Сугуру понял это, когда почувствовал: настал тот момент, когда он, вечно выбиравший отмолчаться и проглотить любые зачатки собственных эмоций, захотел вдруг закричать о них на весь мир.       Сколько смелости должно накопиться, чтобы признаться в чем-то сокровенном другому человеку? Сколько силы должно быть, чтобы признаться в этом самому себе?       А сколько — чтобы признаться в этом, зная, что в самый волнительный момент между вами не один лишь вдох, а восемь с лишним тысяч километров и шесть чертовых часов разницы во времени?       Признание царапало глотку каждый раз, стоило созвониться по видеосвязи или записать голосовое сообщение. Хотелось бы раскрыть душу сразу следом за пожеланием доброго утра или доброй ночи; в ответе на вопрос о том, как у него, Сугуру, «делишки поживают».       От собственной храбрости у Гето холодели кончики пальцев, пока кончик носа — грелся от переполнявших его чувств, бурей вскруживших внутренности.       Это была жаркая середина июля, когда Киото утопал в фестивальных красках Гион мацури. Сугуру пробирался через цветастые ярмарки к своей работе, когда одна-единственная мысль, четкая, как грани отполированного камня, и понятная, как дважды-два-четыре, разрубила одним взмахом все, что вилось в его голове:       Сатору во всем этом буйстве красок выглядел бы просто великолепно.       Сам весь пульсирующий и искристый, со своей широченной улыбкой, со своим звонким смехом, сносившим напрочь любую тоску, он бы слился воедино с ярмарочными вывесками, с разукрашенными участниками фестиваля, и сиял бы от счастья пуще самых ярких всплесков фейерверков.       Сатору любил шумные толпы, в которых царило веселье — будь то те же фестивали или толпы вокруг уличных музыкантов и танцоров, концерты; парки аттракционов — боже, Сугуру возненавидел ту их вылазку — пока сам Гето… ну, сам Гето, пожалуй, больше ценил тишину и покой собственной квартиры; уют их совместной работы над рефератами или помощи в изучении японского, их вечерние вылазки до ближайшего комбини, чтобы купить пакет дешевых сладостей.       Но за Сатору он бы кинулся и в самую гущу толпы. С Сатору. Рука об руку, рука в руке — и тогда сам Сугуру тоже тот еще смельчак, чтобы окунуться в многообразие сгрудившихся эмоций.       Пришлось даже остановиться посреди тротуара, проигнорировав несильный толчок в плечо от пузатого мужичка, спешившего у него за спиной. Странное волнение в сердце пускало по артериям разряды тока, от которых подрагивали коленки. Изобилие чувств хлынуло волной, слизнуло с внутренностей липкий страх и гадкий ужас от нежелания оставаться в одиночестве.       Сугуру больше не хотел оставаться один.       Сейчас, стоя в самом центре кипящего жизнью Киото, где он — совсем один, не нужный никому, проглоченный рутиной и горечью упущенных целей, он очень-очень хотел быть кому-то все-таки нужным.       Хоть кем-нибудь все-таки любимым.       Хоть с кем-нибудь, но все-таки не один.       И на самом дне выжатого до изнеможения сердца ворочалась полуживая, очнувшаяся после долгой спячки надежда, что, может быть, его спасительного «кого-нибудь» не рядом стоило бы искать, на самом деле?       А там — в восьми с лишним тысячах километрах и в шести чертовых часах во времени отсюда, припорошенного снегом и укрытого северным сиянием?       А тот самый «кто-нибудь» — единственный, измученное сердце его запустивший?       Сугуру так сильно хотелось, чтобы этим кем-нибудь для него стал Сатору. Он давно уже утратил способность действительно мечтать о чем-то, как это умеют дети и романтики, давно уже забыл, каково это — чувствовать сердечный галоп в груди и не понимать, как выровнять дыхание, давно уже перестал ждать чудес.       Получите, распишитесь. Как снег вам на голову — все сразу и все в одном.       Чертов норвежец со всем этим своим снегом.       По пути домой с работы, с потяжелевшей головой, но вдруг очень-очень легким, чуть взволнованным сердцем, Сугуру купил на ярмарке фестивальную открытку. А потом еще одну и еще. Классическая туристическая лавка, в которой навалом разной всячины для зевак, но фотокарточки на витрине, облепленные бумажными гирляндами, вдруг привлекли его внимание. Все вдруг сложилось как-то само собой.       Он искусал до крови все губы от нетерпения и переживаний. Иероглифы на обратной стороне открыток были выведены с удивительной твердостью, так, что ни за что не угадаешь, как Гето трясся над каждым из них.       Пускай он и был, наверное, трусом. Пускай он и не смог признаться Сатору лично, не тая глаз. Пускай он и не мог сказать впервые в жизни другому человеку эти-самые-слова вслух. Сугуру думал об этом несколько дней, но каждый раз приходил к одной и той же мысли: это — правильно. Он не мог в любой момент оказаться в тонких пальцах, что могли обхватить слегка помявшуюся открытку в любое время дня и ночи, и не мог в любой момент взглянуть в породнившиеся глаза — небесные бездны, тогда как иероглифы, выведенные въедливыми чернилами, могут быть вдоль и поперек ими изучены. Сугуру хотелось, чтобы хотя бы его признание могло оказаться рядом. Повиснуть в сети нулей и единиц в пространстве между было бы слишком сильным преуменьшением его сокровенности и важности.       В конце концов, уже отправив конверт, Сугуру подумал: если Сатору не ответит… ох, ну, если Сатору не ответит, значит, конверт затерялся где-то в грузовых рейсах Киото-Осло, правда? Значит, так тому и быть, и все, Гето придуманное, останется лишь придуманным; лишь жалкой попыткой помечтать о чем-то нужном в последний раз.       Сатору был страшно прозорливым и внимательным; это иногда пугало Сугуру. Этот человек был способен вычислить его настроение по парочке сообщений, по одному косому взгляду прочь от камеры. А еще этот человек был до ужаса… пронизывающим: до каждой клеточки наполнял Сугуру своей спокойной, лучистой энергией, ласковыми издевками и светлым счастьем, так и лившимся из широкой мягкой улыбки и распахнутых глаз. Заполнял его любовью до краев, вот-вот готовой вылиться бесконечным потоком… чего? В чем любовь Сугуру? Господи, Гето не знал об этом ни черта, ему не доводилось раньше по жизни совершать такие подвиги, откуда ему знать, в чем его любовь и чем ей выливаться? С чего он вообще взял, что это любовь?       «Я тебя как-нибудь норвежскому научу лучше любого разговорника, Сугуру»       Ох. А сможешь ли ты так же научить любить? Лучше любой книги, лучше любого мудреца? Покажешь?       Конверт дошел через две с половиной недели. Эта новость обрушилась на Гето посреди ночи шквалом уведомлений в мессенджере, наполненных восторгом и удивлением. Сугуру хотел бы волноваться об этом чуть-чуть, совсем чуть-чуть поменьше.       Сугуру был просто в ужасе.       Сугуру не заходил в сеть весь день, скрепя сердце игнорируя новые входящие. Вечером у него не осталось выбора. Он принимал звонок по видео с трясущимися пальцами, с первого раза не попав по ползунку.       — И ему не стыдно было целый день меня игнорировать.       Сонный, встрепанный комок света и уюта, одетый в огромную серую толстовку, с полноразмерными наушниками (тот еще ценитель тонкого звука, конечно), затерявшимися в беловолосом кошмаре на макушке. У Сугуру сердце пропустило удар.       — М-м… Доброе утро.       — Ты ужасный человек, — Сатору для убедительности даже ткнул пальцем в камеру, — заставил меня ждать весь день и всю ночь, чтобы открыть этот конверт. Я уже чуть не умер от любопытства!       О, Боже. Боже, Боже, нет… Это кошмар. Он его еще не открыл.       Он его еще не открывал. Он ждал Сугуру. О, нет…       — Зачем ты ждал меня? Открыл бы уже.       — Что?! Сюрпризы так не открывают, — звук отрываемой бумаги — как падение гильотины.       — Сатору, я…       — Тш-ш, теперь не мешай, - он смешно крякнул, умостившись на кровати удобнее, и выпотрошил содержимое конверта на колени. — Дай сосредоточиться. Еще и на японском написал…       Это конец.       Точно конец.       Если Сатору уже позабыл их занятия по японскому, то Сугуру с легкостью придумает ему какую-нибудь утку: мол, написал про достопримечательности, про сам фестиваль, потому что фотографии красивые, пусть на память останутся.       Совсем не «кажется, я люблю тебя».       Точно не «когда я смотрю на жизнь вокруг, я хочу видеть тебя рядом с собой».       Стопроцентно не «благодаря тебе я вспомнил, сколько эмоций я способен испытывать».       И определенно не «все в этом городе напоминает о тебе, каждая улица, каждый храм. Я хочу пройтись с тобой тут еще раз, но держа тебя за руку. И, возможно, поцеловать за углом того ресторанчика, куда мы ходили перед твоим отъездом. Кстати, он как раз на этой фотографии. Да, я определенно точно люблю тебя. Такие дела».       Шорох просматриваемых фотографий и тихое дыхание в динамике страшно успокаивали и пугали. Сугуру в конце концов не выдержал: закрыл лицо ладонями, не в силах совладать с собственным телом, и зажмурил глаза в ожидании вердикта. Лицо горело стыдом и страхом, сердце, бешеное, стучалось в ребра и грозилось выпрыгнуть из горла. Легкие сковало тисками — полной грудью не вздохнуть.       — Это… Сугуру, я… я правильно прочитал? Ты…       Лучше бы конверт сдуло северным ветром с транспортной тележки в аэропорту Осло, чтоб его.       — Не знаю. Наверное. Думаю, да.       — Ох. Ох. Э-э…       — Пожалуйста, не надо ничего говорить, - слова потонули во влажных ладонях, пропустившие в голос дрожь, — ты… просто забудь, ладно? Это… это…       Внезапный смех оглушил. Он был не таким, каким Гето его знал. Этот — тихий, смущенный. Словно набитый лаской под завязку, задушенный нежностью. И чем-то еще.       — Я никогда еще не получал признание в любви… так.       Контрольный в голову. «Это приятно, Сугуру. Ты хороший парень, но…»       — … ты меня слышишь вообще? Алло? Связь прервалась, что ли…       — Я здесь.       — Ты ведь мне не поверишь, если я скажу в ответ, что люблю тебя, да?       Его улыбка. Неуверенная.       Его смех. Хриплый со сна, тоже подернутый неуверенностью.       Черт, весь Сатору. Вот такой, каким бывал только перед Сугуру. Еще не проснувшийся до конца, но ласково воркующий что-то в микрофон, смешно жмурившийся в глазок камеры. И, Боже, как же сильно Гето был влюблен в него. У него кружилась голова. У него тянуло от волнения живот. У него в ушах шумело, словно он на берегу океана. я так люблю его так люблю его так люблю его       — Что?       — Ты напоминаешь мне того оленя, который выскочил перед моей машиной. Помнишь эту историю? — тихое хихиканье вновь всколыхнуло напряженную тишину. Сугуру, все еще как в тумане, мотнул головой. — Сугуру, вернись ко мне.       — Я здесь.       — Я чувствую к тебе то же, слышишь?       И… это все? Так просто?       — Что?       — Кто из нас только проснулся? — Сатору потер нос и вновь взглянул в камеру. — Ты не представляешь, как сильно мне хочется тебя обнять.       — Мне тоже, — стыдливо признался Гето и набрался-таки смелости, чтобы посмотреть в ответ. — Все, что я написал… это правда.       — Я знаю, — беловолосая макушка мазнула в камере в кивке, — и… черт, это очень неловко, да? Я как будто отвечаю тебе из вежливости. Но… это было лучшее признание в моей жизни. Я хотел получить его от тебя. Ты понимаешь меня?       Кивок как падение в пропасть.       — Я бы хотел попробовать это. Ну, быть с тобой в отношениях. Думаю, нам стоит хотя бы попробовать?       — Я бы очень хотел этого. боже, я бы хотел видеть его рядом всю свою жизнь. Ну почему он не рядом?       — Хорошо. так хочется его поцеловать. Ну почему он не рядом?       — Хорошо.       — Хорошо, — вновь с улыбкой признал Сатору, а потом вздохнул: — Я бы поболтал с тобой еще, но мне пора собираться на работу. Пиши мне, хорошо? И не смей больше игнорировать так, я же волновался!       — Не буду, извини. я столько всего хочу ему сказать ну почему он не рядом?

***

      Расстояние — штука поганая.       Сугуру проклинал его в тот момент, когда на другом конце вместо привычного голоса — гудки сброшенного вызова.       А потом снова.       И снова.       И.       Снова.       И чувство в груди, что ты летишь в бездонную пропасть, тут как тут.       Это было глупо. Когда волна злости и обиды отступила, обнажив каменистый берег океана собственных эмоций, осознание повалилось, словно снежная лавина, словно оползень.       Сугуру хотелось рвать на себе волосы от злости на самого себя. Скольких слов можно было не произносить, скольких — не услышать в ответ, если бы они просто выдохнули. Если бы просто остановились на мгновение, прикусили бы язык — Сугуру бы прикусил, — если бы просто… просто…       Но прошлое уже не вернешь. Злое ты ничего не понимаешь! ну что ты все лезешь!, отчаянное и обиженное, прорычавшее в трубку, навеки отпечаталось в пространстве, продребезжало сеточкой в динамике и срикошетило в черепной коробке, оставив после себя лишь давящий на уши звон. И молчание, роковое, вдруг вернувшее на землю из заоблачного морока.       — Я лезу, да?       Тихий ужас, холодом забравшийся в ворот свитшота и куснувший за позвонки.       — Не веди себя, как сраный эгоист! Ни черта не понимаешь тут ты!       Слова, облитые алой яростью и удушающей усталостью, вылетали изо рта сами собой раньше, чем голова, такая же поглощенная злобой, успевала подумать хотя бы чуть-чуть.       — Ты бы лучше хоть раз попробовал себя поставить на мое место, чем меня попрекать!       Да уж, действительно: удобно все судить с собственной колокольни, удобно, отстранившись от людей, решать все за них, додумывать самостоятельно их мысли и чувства, и, будто бы заранее, выбирать побег вместо встречи лицом к лицу.       И когда в телефоне, помимо привычной английской речи, отлаженной до совершенства, заскакал окающий норвежский, а потом вдруг — ругательства на японском, какая-то ниточка внутри лопнула с оглушительным треском, хрустнула сдавленными в боли ребрами и веско придавила к земле, мазнула щекой по колючему гравию запутанных чувств.       Нет ничего приятного в том, чтобы выплевывать в трубку обидные слова тому человеку, которого обычно бережешь сильнее всех. Нет ничего тяжелее, чем видеть, что переписка, остановившаяся на грубых словах, перетекшая в телефонную ругань, замолчала; чем видеть, как с сообщений, обычно ласковых и миролюбивых, стекло все то теплое, оставив лишь сухой остаток, намеки на засохшее счастье, такое же хрупкое, как полуживые листья на осенних деревьях.       Сугуру жалел о каждом слове, которое сказал тем вечером. О каждой секунде, что он был не в состоянии совладать с эмоциями. О всем вечере — о том, что вообще начал это все. И ему все слышался и слышался надлом в голосе на том конце мира, и он перечитывал раз за разом сообщения, растянувшиеся на всю высоту экрана смартфона, и проворачивал в голове снова и снова каждое слово, каждый полутон, выплюнутый ему в трубку, каждую обиду, просочившуюся в обычно веселый и бодрый голос, каждое цоканье языком и запинку в отлично поставленной речи. И чувствовал, как на глазах наворачивались жгучие слезы.       Звенящая тишина комнаты, в которую она погружается с последним гудком — самое сложное, что приходится переживать после каждой ссоры. Эти несколько секунд тянущей тяжести в груди. А там, в ней — осколками вспоротая душа; ноющая, плачущая. И рука сама тянется к кнопке вызова, но в последний момент дергается. Ты же обалдеть какой гордый, и злой, и обиженный, и не ты виноват.       Или виноват?       В конце концов, будь ты хоть сотню раз прав или не прав, ты остаешься в одиночестве, заточенный в темнице собственных мыслей, в лабиринте из собственных переживаний.       Сугуру давно знал, что безнадежен в том, чтобы строить с людьми крепкие связи. Его собственные демоны, отъевшиеся и сыто облизывающиеся, стояли на страже его попыток вытянуть руку из топкой жижи, в которой он барахтался многие годы. Шлепали его по пальцам, дабы разжал хватку, когда они наконец цеплялись за кого-то в мире, который Гето был незнаком.       Слишком много всего он пережил и потерял, чтобы теперь верить в собственные силы. И все эти крики… черт, конечно, он не имел это в виду. Он не хотел это все говорить. Тогда какого черта — сказал?       И клокочущая мысль о том, что своим эгоизмом он обидел единственного человека, который шел к нему с раскрытыми руками, заставила его сдавленно всхлипнуть в пух подушки. Стиснув зубы, он зажмурился до радужных кругов перед глазами, силясь вытеснить этот гул из головы.       ты все испортил       люди сделают тебе больно рано или поздно, ты сделал все правильно       он пытался тебе помочь, а ты отвергнул его       никто тебя не вытерпит       ты ему не нужен       но он же нужен тебе       Ни к чему ему, Сатору, терпеть такое. Он — сияющая звезда, яркое Солнце, рвущее лучами грозовые облака; он как вихрь, он как калейдоскоп, подставленный под свет. Он знал счастье и умел людям доверять, он не скрывал своих чувств и тянулся к нему, Сугуру. Бестолковому и запуганному, обозленному, эгоистичному, грубому.       Сугуру сжал смятую подушку в пальцах крепче, все пытаясь представить, что на ее месте тот, кто за гудками сброшенного вызова, кто за холодом жгучей обиды; кто протянул руку, а ее укусили.       От желания обнять саднило кожу. В болезненном спазме сжимались легкие и выталкивали наружу хриплые сдавленные всхлипы. В теле — одно единственное желание: прижаться к плоской груди, чтобы посчитать удары сердца, почувствовать, как длинные руки все же обнимают в ответ, притягивают ближе.       Сугуру мечтал о том, чтобы Сатору прошептал ему в волосы, что никуда не уйдет.       Сугуру хотел почувствовать, как собственное сердце сбивается с ритма и стучит в кости и толкает другие органы, когда с губ сорвалось еле слышное «прости меня».       Сугуру больше всего на свете желал, чтобы Сатору никогда, никогда не оставлял его. Чтобы он смог разогнать тучи над его головой, чтобы смог разогнать его демонов прочь. Чтобы не прекращал верить в него. Чтобы… чтобы продолжал любить, не отворачиваясь.       Сугуру ведь очень старался. Правда. Он так, так сильно старался делать все правильно.       И чертова гордость сдавила ему горло, словно наступила грубым ботинком на кадык. За ней — чертов же страх, что история повторяется. И он же мешал написать вопреки тем гудкам, вопреки разочарованному холоду в голосе: нет, сугуру, не пиши сюда больше. не хочу больше тебя слышать.       Сугуру зажал ладонью рот, заталкивая обратно сухие рыдания, и сжался в комок. Больно. Холодно. Пусто.       Гето ничего не мог сделать. Все, что ему дано сейчас: мерцающий синим смартфон, утонувший в одеяле, да остатки собственной смелости; крошащееся по краям сердце, в очередной раз будто запустившее яд вместо крови по артериям. Иначе почему все тело жжет, а глаза колет от влаги?       И в этой беспомощности крылось самое поганое. Два человека, разделенные целым миром, без шанса притянуть за рукав и все-таки обнять, перетерпеть ругань в плечо и утереть слезы с раскрасневшихся щек, поцеловать в раздраженные веки с затрепетавшими ресницами.       Без возможности сказать в висок «не злись», прошептать в плечо «я не хочу ссориться, давай прекратим».       Гето заскулил, тихо и надрывно, в холодную наволочку, и все-таки разрыдался, как ребенок. В сумерках собственного дома каждый спрятанный ранее демон обрастал образами и скрежетал когтями: по стенам, по коже, по нитям сине-зеленых вен. Страху теперь ничего не мешало оплести дрожащие ноги и руки, впутаться в распущенные волосы и залезть под одежду, в самое-самое нутро, сжать убийственным хватом сердце. Раздавить его тревогами. Размозжить по грудине ненавистью к себе. Причмокнуть губами, облизав когтистые узловатые пальцы, и усмехнуться.       Все, что им оставалось — строить друг к другу мосты из нулей и единиц в паутине других таких же мостов, сожженных или выстроенных вновь.       Говорить.       Вытаскивать из себя каждую гнилую мысль, отравляющую сознание, вскрывать старые раны, из-за которых не выходит поверить хотя бы раз в жизни, что в этот раз все может получиться так, как надо; как мечталось, как хотелось, как желалось.       Сугуру не выдержал первым: лишившись сна от удушающей паники, написал все, о чем болела его душа. И пока слезы застилали дымкой глаза, он печатал, печатал и печатал. Делился каждым своим постыдным секретом и всей уродливой правдой — об уродливых демонах, живших внутри него; признавался, игнорируя жар на щеках, в том, как ему здесь плохо. Как он хотел оказаться рядом. Как не хотел ссориться. Как сильно он его, Сатору, на самом деле любил, и как же сильно боялся потерять. И снова, и снова, и снова просил прощения.       А потом вдруг уже держал телефон у уха, стиснув зубы, чтобы не заглушить родной голос рыданиями:       Я тебя не оставлю, говорит. Очень хочу увидеть тебя, говорит. Хочу тебя обнять. Я рядом. Я помогу со всем, что пугает тебя. Я защищу тебя от всего, что приносит боль. Позволь мне быть рядом, не отталкивай, говорит.       И я люблю тебя.       И меня не пугают твои демоны, я хочу познакомиться с каждым из них лично.       Авиабилеты на рейс Киото-Осло и обратно, оказавшиеся у Гето на электронной почте следующим утром, выбили из легких воздух сильнее всяких слов.

***

      Расстояние — штука поганая.       Сугуру забыл об этом в ту же секунду, что тяжелый зимний ботинок его веско опустился на железную лестницу, а нос закололо от морозного воздуха. Все тело била мелкая дрожь, никак не контролируемая.       Три минуты, что лента выкатывала ему багаж, были самыми долгими. Потому что отделяли от единственного, до чего сузилась вся его, Сугуру, вселенная в этот день.       Сатору было легко заметить. Он выше на голову многих людей, с прямой осанкой и худощавый, но подтянутый. Спрятанный в веселую рыжую дутую куртку, которой недавно хвастался в видеозвонке.       — Наконец-то ты рядом.       Тихий шепот, утонувший в шелесте хаоса из пуховиков и шарфов, из шороха движения сухих рук по мягким запястьям. Шепот, до которого сложено в сотни раз желание крикнуть на весь аэропорт:       — Ну, привет.       Искристый, полный неподдельного счастья взгляд сверху вниз. И зубастая улыбка, та, что широкая и лучистая, и острый кончик носа, слегка покрасневший, и худые щеки, мягкие и розовые.       И — вдруг — очки, блеснувшие голубыми бликами.       — С каких пор ты очки носишь?       Хихиканье, спрятанное в вязаный шарф.       У Сугуру трепетало нутро, тело било крупной дрожью. Он в руках, до невозможного нужных и любящих, в их крепких объятиях, в цепком хвате пальцев на спине, что стянули ткань куртки в кулаки. Он не мог поверить.       Не мог поверить, что…       Что…       — Боже, ты ведь действительно настоящий?       — Настоящее некуда.       Сугуру не смог удержаться: ткнулся носом в нос, пока рот растягивался в улыбке, и позволил себе шалость — прижался к губам напротив бережным прикосновением, чтобы лишь на секундочку почувствовать их тепло и мягкость спустя столько месяцев, предоставленных только мечтам о них.       В машине было тепло. Сатору вез их по трассе, и вокруг — сплошь поля, усыпанные снегом, мелкие одинокие домишки с дымящими трубами, и яркое, но холодное зимнее солнце. Здесь было тише и свободнее, чем в Японии, и от мысли о том, что он был на другом конце мира, так далеко от дома, в таком словно параллельном мире, подрагивали в волнении пальцы, лежавшие на собственном бедре.              — Волнуешься?       Отогревшаяся ладонь ухватила с ноги руку, поднесла ко рту. Взгляд не отрывался от дороги, пока губы — от сухих костяшек. Мгновение колебаний, пойманное цепким снежно-льдистым взглядом.       — Нет. Ты же рядом.       И все тело кололо от нестерпимого желания остановить машину, перебраться на острые колени и сплестись каждым атомом друг с другом, слипнуться вместе, в месиво из тел, бесконечных пуховиков и прижатых от смешных шапок с помпоном волос.       — Хорошо. Мы скоро приедем.       В уединении квартиры не нужно было сдерживать собственные порывы. Переступив порог, Сугуру почувствовал странное трепетное волнение в груди, словно предчувствие: сейчас произойдет что-то великолепное. Что-то прекрасное. Что-то, чего он боялся и желал больше всего на свете в этот момент.       У Сатору уже пальцы в примятых черных волосах, пропускали их прядями, слегка причесывая. Он стоял напротив, совсем близко; так, что можно было почувствовать аромат пряного кофе, который тот выпил перед выездом в аэропорт.       — Голодный? — вопрос как акт вежливости, как начало прелюдии.       — Нет, — вытолкнутое из вдруг сжавшейся груди.       — Может, чай или кофе? — дразнил; приближаясь все сильнее, цеплял нижнюю губу при разговоре. Неровный выдох собрался у Сугуру в гортани.       — Нет, спасибо.       Они стояли на краю: шаг влево, шаг вправо, и упадут в вязкое пространство между реальностью и изнывающими желаниями. Оттягивали неизбежное, играя; проверяя на прочность, Сатору не торопился, лишь поглаживал пальцами хрящ и мочку, стукнул ногтем по черному глянцевому плагу и ухватился за шею.       — Тогда иди уже ко мне.       У этого поцелуя даже и шанса не было на невинность.       Жар расползся по лицу и груди. Щемящая, вываливающаяся наружу нестерпимая нежность — в отчаянной хватке сугуровых пальцев на широкой спине и в легком наклоне головы. Сатору целовал его медленно, с оттяжкой, но до того сладко, что под веками лопались звезды. Мокрый язык проталкивался глубже, к кромке зубов, к столкновению с мягкой слизистой. Острый кончик носа терся о щеку.       Сатору повел их в сторону спальни. Полуденное белое солнце заливало светлую комнату со смятым бельем на постели, подсвечивало мелкие пылинки, взмывшие в воздух, стоило им упасть в манящую мягкость. Сугуру вжался головой в пухлую подушку и позволил устроиться между своих бедер. От ощущения тяжести чужого долгожданного тела на себе дрожь прошила позвоночник.       — Я так долго мечтал увидеть тебя здесь, — прошептал вдруг Годжо, огладив размякшую смуглую щеку. Шепот в ухо обжег: — не могу поверить, что это все взаправду.       С предательским жжением в глазах Сугуру потянулся выше, сгибом локтей надавил на основание шеи, чтобы Сатору прекратил столько болтать. Но вместо того, чтобы вернуться к губам — юркнул ниже, прижал поцелуем бьющуюся артерию и широко лизнул ее. Шумный вдох, тихий стон от мурашек по коже.       — Ты очень вкусно пахнешь. И у тебя такая мягкая кожа. Позволишь раздеть тебя?       Под ловкими пальцами — гладкая липкая кожа, обтянутые ею напряженные мышцы, проминающиеся под умелыми прикосновениями. Сатору с нажимом обводил мягкие изгибы бицепсов и ложбинки меж грудей, шел тем же путем с мокрыми поцелуями, не пропуская ни одной родинки, ни единой.       Сугуру стащил за ворот с Годжо джемпер и прижался к теплой коже. Вздох не удержался в горле, когда горошины сосков мазнули по его собственным в тесном прикосновении. Сатору не отпускал его: целовал глубоко и тягуче, покусывал раздраженные губы, держал крепко, обняв за затылок.       Сугуру млел. От нескончаемых касаний рук и языка ко всему телу горела кожа, дыхание сбилось, а сердце скакало в бешеном ритме: он здесь, он здесь, он рядом. Теперь он действительно мог сделать все, о чем мечтал, о чем думал, пока дрочил перед сном и о чем мечтал перед сном же. Теперь оно все — реальное; реальнее некуда.       Гето закинул ноги Сатору на поясницу и прижался ближе, за затылок подтянул обратно, чтобы вжаться в порозовевшие губы. Он терся бедрами о грубую ткань джинсов, оплетал руками тело над собой, лишь бы не позволить ему отдалиться и на дюйм.       — Точно хочешь сделать это, или, может, нам стоит сначала сходить на свидание по городу?       Тихий смех в чувствительную шею послал очередные мурашки и трепет по телу. Сатору потерся носом под челюстью.       Сатору не был у Сугуру первым. Но каждое его прикосновение, будь то к груди, шее, плечам или животу, ощущалось как невиданное ранее, как что-то новое и волнующее. Накачанное лаской под завязку, как и все слова, что он говорил ему по видеосвязи или, как сейчас, шептал в ухо, перемежая с поцелуями и легкими укусами, облепляло внутренности сладкой негой. И Сугуру, будь он неладен, ощущал себя мальчишкой: скованным слегка, смущенным интимностью, смущенным своим желанием быть еще ближе, своим желанием отдаться этим вездесущим рукам, губам, всей любви, что накопилась в них за месяцы разлуки.              Оказавшийся раздетым в облачной мягкости одеял, Сугуру вдруг совсем не чувствовал скованности, вязавшей узлами руки и грудь. Глаза Сатору, сияющие как сквозь легкий туман, сканировали его тело с ног до головы, словно оглаживали. Под их натиском Гето раскрывался — расцветал — навстречу.       Он перевернул их одним ловким движением и уселся сверху на узких бедрах. Сатору успел лишь улыбнуться слегка, прежде чем черные волосы густой шторой закрыли их от солнечного света; пряча солнце от момента, когда их атомы начали перемешиваться.       — Это что за смельчак тут такой?       — Помолчи, — игривый шепот губы в губы, мягкая улыбка на губах. — Лучше обними меня.       Длинные руки послушно обвились вокруг спины, оставив белесые следы на оливковой коже. Шаловливые пальцы залезли под резинку боксеров, сжали с удовольствием ягодицы, прижали к себе в собственническом жесте. От мурашек, скопившихся в пояснице, Сугуру вздохнул в поцелуй.       Все происходящее выжигалось у Гето под веками намертво, как по дереву — четкими контурами и легкими полутонами. Теперь он знал, каково это, когда от прикосновений к коже она загоралась теплым румянцем, когда от поцелуев, страстных и глубоких, захватывало дух и кружилась голова, когда от тяжести тела другого человека собственное тело потряхивало в нетерпении.       Когда тебя любили.       Когда тебя нежили безвозмездно в теплом море чувств, мягком и приятном, как парное молоко, что обволакивало каждую взволнованную частичку тебя, и незамысловатой лаской показывали, насколько все-таки хорошо могло быть с другим человеком.       И Сугуру, можете не сомневаться, на всю свою жизнь запомнил этот самый момент: собственные разведенные подрагивающие ноги, а между ними белокурая макушка и чуть прикрытый взгляд ясных глаз.       Пока шершавый длинный язык, который умел балаболить часами, старательно повторял изгибистые контуры татуировки китайского дракона, обхватившего правую ягодицу и бедро Гето, он задыхался в удовольствии. Искры сверкнули перед глазами, когда долгожданное натяжение в мышцах натянуло в струну и позвоночник и подняло дыбом волосы на затылке. Отвыкший от бережных прикосновений и помнящий только дискомфорт спешки, Сугуру плавился, растекался под вездесущими руками и языком Сатору, словно масло. И поэтому не удержал протяжного стона на выдохе, когда его член погрузился в тепло говорливого рта, а первый палец склизко протолкнулся в сжатые мышцы.       — Какой симпатичный дракончик.       Сатору обвел пальцем татуированного китайского дракона, обнимавшего мягкое бедро.       — Набил в честь родителей.       Озорной взгляд, мокрый поцелуй в паховой складке, которую цепляла когтистая лапа дракона. И путешествие дальше — по воспоминаниям чешуйчатой шеи и в эмоциях развевающегося гребня, оттененного чернилами, под волны мурашек на белой коже и довольные вздохи.       Сатору не торопился, изводя Гето, доводя до исступления. Взмокший, он метался по простыням, цеплялся пальцами за встрепанный серебристый ежик, тянул пряди — к себе, ближе, чтобы теснее и жарче; от себя тоже, потому что ощущений было слишком много: слишком тесно, слишком жарко, слишком хорошо, слишком… слишком. Особенно, когда к первому пальцу добавился второй, а чуть погодя — третий. И губы, мягкие и розовые, обнимавшие поблескивающий ствол, когда Годжо поднимал взгляд и встречался им с Гето, будто спрашивая: все хорошо?       Все было лучше, чем хорошо.       Все было настолько замечательно, что Сугуру вот-вот был готов отправиться в сладкое забытье от удовольствия.       Он задержал коленями голову, ходившую вверх-вниз, и потянул за прядки наверх. Тонкая ниточка слюны протянулась между раскрасневшимися губами и головкой, разорвалась от розового языка, юркнувшего из одного уголка рта в другой. Сугуру, не удержавшись, провел большим пальцем по нему, чувствуя под подушечкой каждую размягчившуюся складочку на нижней губе; его жест поняли без слов, оставили на кончике пальца поцелуй.       Пять секунд — и Сатору над ним уперся одной рукой в изголовье, уже без одежды, теплый; нет, почти обжигающе-горячий, если прикоснуться всей ладонью к плоскому прессу или солнечному сплетению.       Три секунды — и мурашки всколыхнули все тело от холода, которым обдала раздраженную кожу скользкая влага, пролившаяся в ложбинку между ягодиц Сугуру и на член Годжо, обхваченный жилистыми пальцами Гето.       Секунда — и твердо-мягкая головка бережно ткнулась аккурат в колечко мышц, пока свободная рука все гладила, гладила и гладила податливое тело под собой.              — Ты готов?       В солнечных лучах, заливших комнату, кожа под пальцами Сугуру лоснилась и сверкала особенно нежно. Он слабо кивнул, облизнув губы, и прикрыл глаза, когда Сатору прикоснулся к его векам самыми кончиками пальцев. Ткнувшись в плечо лбом, он стал медленно, сантиметр за сантиметром, входить. У Гето внизу запекло, и он зажмурился, но обхватил Годжо руками и ногами лишь еще крепче, не давая отстраниться. Не сейчас; не тогда, когда они уже так далеко зашли и так долго этого прождали.       Когда их бедра соприкоснулись, Сугуру выпустил дрожащий вздох от того, каким наполненным себя почувствовал. И каким счастливым.       Это наконец-то происходило.       Боль перемежалась с ощущением рвущегося наружу сдавленного смеха, и Гето чувствовал себя так, словно сходил с ума. Запах Сатору был везде, снося крышу; сам Сатору был везде, неспешно гладил, разминал и целовал, куда мог дотянуться, словно пытался забрать частичку дискомфорта. Когда Годжо первый раз попробовал двинуться, Сугуру ахнул и откинул голову в подушки.       — Прости, прости. Потерпи немного, скоро станет лучше. Уф-ф, в тебе так узко…       Гето мог лишь несколько раз кивнуть, потому что Сатору продолжил. Тягуче, размашисто; так, что чувствовалась каждая неровность вен и складочек на твердом стволе, так, что смазка хлюпала между ног в такт любым движениям.       Сатору гортанно простонал, и электрическими разрядами этот звук пронесся по нервным окончаниям Гето. Он вцепился в широкие плечи над собой, царапнул тонкими ногтями натянутую кожу на лопатках, прижался ближе, почти приподнявшись. Теперь дышал в худую, с дергающимся судорожно кадыком шею, поддерживаемый за затылок широкой сухой ладонью.       Близко. Они были запредельно близко. Так, так хорошо.       Волшебно.       Весь мир сузился лишь до них одних. У Сатору — до разметавшегося под ним Сугуру, зажмурившего глаза от топящего мозги экстаза, у Сугуру — до нужды удержаться хоть за что-то в этом мире, в собственном сознании, чтобы запомнить каждое мгновение этого дня, этого конкретного момента — будь то тонкие ключицы под его губами или трогательно покрасневшее ухо, к которому он прижался взмокшим виском.       Все воспоминания о прошлой боли и равнодушии из Гето вытеснились всеобъемлющей нежностью, с которой Сатору брал его. Такой же нуждающийся, как и он сам, Годжо вталкивался между влажных бедер до упора, не таил, как ему было хорошо, и не давил стоны, легкие и наоборот, гортанные, когда Сугуру сжимался на нем.       Сатору двигался в нем, как надо: скользил внутрь, как по маслу, в расслабившиеся мышцы, проезжался по простате крупной головкой, притирался так близко, что яйца сыро шлепали по ягодицам с каждым толчком; медленно, убийственно медленно. Идеально.       И пропади оно все пропадом, но Сугуру желал задержаться в этих секундах навеки, заплутать в пространстве, расплывающимся перед глазами, в хаосе из переплетения двух тел. Кожа, где ее касался Годжо зубами, губами или пальцами, горела огнем и покрывалась соленой пленкой, лихорадочные пятна наслаждения расцветали у него на груди и шее, жглись и словно подсвечивались.       — Боги, как же с тобой хорошо, да, — горячечный шепот обласкал нежный хрящ ушной раковины, черные волоски налипли на шею и губы, — я бы занимался с тобой любовью весь день. И всю ночь.       Сугуру только и мог, что вцепиться крепче в уже и так измятые плечи и, заскулив, тряхнуть головой пару раз в согласии. Ему от удовольствия срывало напрочь тормоза, собственное тело не слушалось. Он чувствовал глубинную дрожь, поднимавшуюся с каждым ударом сердца и с каждым стоном, что вылетал из него, стоило Годжо вогнать до конца. Он немного набрал в темпе, и теперь каркас кровати неуверенно поскрипывал им в унисон.       Это было то искреннее удовольствие, от которого перед глазами плясали цветные мушки. Каждое, даже самое невесомое, прикосновение, будь то дуновение ветра из приоткрытой балконной двери или пальцы Сатору, ощущалось во стократ ярче, четче, точечными разрядами тока кололо ступни и ладони.       Все это ни в какое сравнение не шло с тем, что испытывал Гето раньше. От обилия любви и бережности, с которыми с ним обращался Сатору, он чуть было не расплакался, как вдруг почувствовал сильный укус на плече и вибрирующий стон. Он даже не понял, что произошло, и почти испугался, когда тело над ним затряслось и крепко сжало его обеими руками.       — Упс. Я не удержался, кхм, прости.       Сатору смеялся, раскрасневшийся, и нервно покусывал губы. Сугуру только через пару секунд осознал, что член внутри него пульсировал, и сам не сдержался, прыснул во влажное плечо со смеху и глупо хихикнул, разнеженный и разморенный.       — Надо подождать чуть-чуть, и я смогу продолжить. У-у, черт, прости, это так неловко…       Оправдания смялись влажным ртом, ухватившим нижнюю губу в ленивом поцелуе. Сугуру притянул разволновавшегося Сатору ближе, обнял за шею, невзирая на боль в плече, и протолкнул язык глубже, все никак не совладав с улыбкой, тянувшей щеки. Все было хорошо. Это было… так, как он мечтал, наверное, хотя бы раз почувствовать себя с другим человеком.       Легко.       Влюбленно.       Нужно.       Сатору действительно смог продолжить совсем скоро. И он продолжал очень, очень долго. У Сугуру от первого долгожданного оргазма поджались пальцы на ногах, когда копившееся напряжение внизу живота выстрелило фейерверком по органам, искрами из глаз. В первый раз он даже не притронулся к себе.       Они сделали это еще дважды.       Ворочаясь во влажных простынях и путаясь пальцами в волосах друг у друга, лениво и размеренно, Сатору входил до самого конца, притискивал Гето ближе, выцеловывал узоры разросшихся пятен на плечах и собирал языком родинки, рассыпавшиеся по коже спины, как по ночному небу. Поддерживая согнутую в колене ногу Гето одной рукой, вторую он держал на его груди, оттягивая слегка соски или считывая лихорадочные пульсирующие удары в центр ладони.       И потом, слегка передохнув, Сугуру гордо взбирался наверх и елозил на члене, развязно откинув волосы за спину. Легкий наклон головы вбок, хитрый взгляд, ладонь, слегка сжимавшая горло Годжо, что у того от кайфа закатывались глаза. И пока Гето с оттяжкой объезжал Годжо, ворочавшегося под ним, тот сминал раскрасневшиеся от шлепков ягодицы, пригвождал намертво к собственным липким от смазки и спермы бедрам, растягивал половинки в стороны, чтобы в самом конце толкнуться вверх, в глубину тесной влажности, и вновь увидеть те самые звезды, от которых все тело мелко подрагивало.

***

      Расстояние — штука поганая.       Сугуру не думал об этом, когда первое, что он почувствовал, стоило ему проснуться — это жар плоской спины. Он втерся щекой в расслабленную лопатку, обхватил торс руками покрепче и оставил на коже легкий поцелуй, а потом снова провалился в мягкую дрему. За окном стояли серые предрассветные сумерки.       Когда он проснулся в следующий раз, солнце лишь располосовало комнату желточным через задвинутые ставни.       Сатору оказался в комнате бесшумно, приоткрыл дверь; даже не вытащив зубную щетку изо рта, промямлил:       — Доброе утро. Что хочешь на завтрак?       А через секунду забавно хихикнул, потому что поднявшийся с постели Сугуру, вероятно, все еще спал.       Растрепанный, помятый, с несчастным выражением лица, так и не открыв глаза, Гето еле-еле втягивал руки в рукава свитшота, брошенного у кровати кем-то из них вчера. Сатору поправил щетку во рту и подошел ближе.       — Ну давай, просыпайся. Хватайся.              И пока Сатору заканчивал умываться и готовить завтрак — кстати, специально разученный тамаго-яки с ветчиной и сыром, который любил Гето — тот висел у него на спине, вжатый носом меж лопаток, сопящий в футболку и притершийся торсом к изгибу поясницы и щуплым бедрам, досыпающий свои крупицы спокойного сна.       Было хорошо.       Было классно. Было так… спокойно. И… хорошо.       Все-таки, именно это слово приходило Гето на ум, пока он доедал свою порцию или наблюдал, как Сатору копошился на кухне. В эти мгновения ему действительно больше не нужно было от этого мира ничего. Лишь бы Сатору, теплый и мягкий, как пятна утреннего солнца на взбитых одеялах, был рядом, на расстоянии вытянутой руки, а лучше — одного вдоха. Лишь бы Сугуру мог в любой момент прижаться к нему, шепнуть на ухо «так люблю тебя», получив в ответ поцелуй в висок и умиленное «я тоже».       Сатору переплелся с его жизнью так плотно, так глубоко проник в нее, что Гето не мог больше вспомнить, какой она была раньше. И понимал: даже если в какой-то момент им придется расстаться (Сугуру предпочитал не думать об этой вероятности), его мир никогда уже не сможет вернуться к тому, каким был до.       Не теперь, когда Сугуру на собственной шкуре ощутил, каким ярким и живым, пульсирующим он мог быть. И каким живым мог себя ощущать сам он, стоило ему взяться с Годжо за руки и позволить утянуть себя в то, что столькие годы пугало и отталкивало.       Не теперь, когда Сугуру узнал, что это такое — быть искренне любимым и оберегаемым. Что это такое — когда с твоими чувствами считались, твои эмоции разделяли, а с тобой обращались нежно.       Не теперь, когда оказалось, что жизнь могла быть наполнена до краев всем, на чем он раньше ставил крест.       у меня не клеится с людьми, мне лучше быть одному       а вот и не правда, мне с тобой очень хорошо       как ты еще не устал от меня?       как от тебя устать, если ты невероятный?       во мне слишком много изъянов, чтобы любить       ты прекрасен таким, какой есть, и оно не делает тебя недостойным любви       Сугуру, как бы ни сопротивлялся, верил. Отчаянно верил в правдивость каждого слова, нашептанного ему Сатору, и сказанного через весь мир, пока они друг перед другом — лишь пиксели и преобразованный в акустику электрический сигнал. Так мало, и сразу так много.       Очень близко и очень-очень далеко.       Сравните это с падением в бездну; с шагом в неизведанную темноту. В ней страшен не сам факт темноты, а то, что в ней скрыто. Сугуру не боялся самого одиночества, самой боли и стылой тоски на сердце, но ему не хотелось знать, что могло скрываться за ними, оставь Годжо в этой темной комнате его одного. Какие еще демоны могли поджидать, радушно распахнув свои объятия?       Нет, нет, нет.       Не стоило переживать об этом.       Пока Сатору рядом…       Пока он был рядом, Сугуру со всем мог справиться. Он ведь теперь был не один.       И Сугуру, идя наперекор собственным установкам, правилам, высеченным по его сердцу кровоточащими ранами, окунался с головой. Страх предательства вдруг пошел рябью, словно расступающийся туман, страх перед любовью перерос в нее же. Пухнущую за ребрами, что иногда дышать тяжело; выступающую слезами на глазах, когда от счастья дрожала нижняя губа.       Страх остаться в одиночестве стал сбитым сердцебиением, когда родные глаза сияли ему все в том же мягком утреннем свете, так подходившем их кристальной ясности.       Трогательной улыбкой, вытянутой с самой глубины израненной души, когда в хлопковом объятии под ухом глухо раздавались уверенные удары.       И когда Сатору прижал его голову к своему плечу и запутался пальцами в растрепанных черных волосах, когда стал убаюкивать его, слегка покачиваясь в такт звучавшей с улицы музыке, когда приземлил поцелуй в белую звездочку кожи на макушке, Сугуру четко почувствовал:       он нашел свой дом.       Заплутавший годы назад в лабиринте из липкой темноты и мерзкого ужаса, в переплетениях ненависти к себе, в хаосе из собственных удушающих мыслей, он вдруг напоролся на него.       Дурашливого студента с другого конца мира, который толком и говорить-то сначала с ним не мог ни на одном из языков, но который нашел к нему путь. И стал ему домом.       И тут уже не так важно: Киото или Осло, Восток или Запад. Да хоть чертов Марс или Плутон, даже другая галактика или Вселенная, дом Сугуру был здесь.              В разнеженном пространстве меж двух рук и плоской груди, в паузах между ударами сердца в ней, в мгновении трепещущих светлых ресниц, в той самой секунде, когда любимые губы с легким сладким привкусом в улыбке прижимались к его собственным, а пальцы щекотали заалевшие щеки и уши, спрятанные под тяжестью ониксовых волос, с такой нежностью перебираемых.       И Сугуру костьми ляжет, но не позволит никому и ничему у себя это отобрать. Раз в жизни побудет жадным и эгоистичным, но оставит каждую крупицу этого света себе.       И, прощаясь в очередной раз в шумном аэропорту, он сделал то, что хотел еще тогда, в самый первый раз, когда его сердце забилось по-другому: притянул за шкирку к себе, схватился за худую ладонь и переплел пальцы, ткнулся прохладным носом в шею, пахнущую родным теплом, и пропустил на лицо улыбку.       — Jeg elsker deg*, — старательно выговоренное, выученное как-то раз, осело на пошедшей мурашками коже.       И этот смущенный счастливый смех в висок стоил каждой секунды и минуты, утопленной в тоске.       Сугуру сам уже махнул по-ребячески спортивной сумкой, вплыл в пункт досмотра, странно окрыленный. Наполненный светом того скромного огонька, брошенного под равнодушный ветер месяцы назад, который не потух под злыми порывами стылого воздуха, а разгорелся в самое настоящее пламя, способное отогреть любые морозы.       Сугуру, на самом деле, не хотел тогда, чтобы так оно все получилось.       Но черта с два он жалел хоть на йоту о том, что пережил благодаря этому.

***

      Расстояние — штука поганая.       Неоспоримый, черт его подери, факт, от которого сжималось в болезненном спазме сердце.       Но его можно пережить, если голос на том конце сотовой связи, искаженный этим самым расстоянием, в этом уверен. И в конце концов каждый километр,

разделяющий цепкий хват пальцев и дыхание губы в губы,

станет сотней сотен и тысячей тысяч поцелуев, этими самыми губами сделанных.