Одно сознание на двоих

      Гадюколетняя и не думала, что другие живут по-другому.       Нет, конечно, она знала, что остальные точно не чувствовали того, что постоянно, чуть ли не ежесекундно ощущала сама, но осознать было трудно.       Гадюколетняя просто привыкла - в самом деле, поживи так с рождения, когда тебя, маленькую кошечку, рвёт на две части, потому что и слева, и впереди мерещится мама, от которой исходит абсолютно одинаковый запах молока, и окрикивают тебя удивлённо с обеих сторон. Только у одной мамы голос грубее и - резче, скрипит как сорванный.       Как понять, какая из них правильная?       К счастью, они обе одновременно что-то заподазривают, сами подходят, обе кормят, но одна более ощутимо, как ни странно - вторая кошка расплывается во тьме детской случайными всполохами лунного света, а Гадюколетняя впитывает в память окрас настоящей матери, чтобы в следующий раз различить их.       Это не срабатывает.       Во-первых, у неё в голове всё равно теснятся два образа совершенно разных кошек, и про обеих с секундной задержкой думается - она моя мама. Но... ведь эта тоже моя мама? Гадюколетняя неожиданно понимает, что считает, что кормили её обе кошки, однако, зажмурившись, концентрируется на звуках, пусть те тоже мешаются. И пытается ползти к той, у которой голос мягкий, ласковый, сахаром жжённым течёт.       Во-вторых, не получается. Её словно разрывает, тянет в обе стороны с одинаковой почти решимостью, она переносит лапку вперёд, к правильной, а мордочка неуправляемо налево поворачивается вместе со второй лапкой.       Смутное сомнение, что с их дочкой что-то неладно, вновь спасает Гадюколетнюю - а внутри идёт полное отторжение своего собственного имени. Ощущение, колкое и холодное на язык, что зовут её по-другому, и в то же время - именно так, Гадюколетней и... Как-то ещё?       Не получается вспомнить.       У маленькой Гадюколетней в голове и в жизни - настоящий ад. Мало того, что тело контролируется не всегда и часто - не полностью, так ещё и разные звуки мешаются в терпкую мешанину, а глаза отказываются работать нормально.       Она знает, что живёт в неком лагере, который в свою очередь в лесу находится, она быстро привыкает к новым словам, которые в разуме множатся, а слышно здесь - крики птиц, разговоры кошачьи да шелест ветра, играющего с серовато-изумрудной, солнцем просвеченной, листвой. Но в правильные, чёткие картинки врываются штрихованные линии, прозрачные оттенки цветов, тусклые и еле видимые, хотя порой искрящие своей правдивостью, и всё-всё чужое. Тишину в детской разрушает шум ярких, глянцевых чудовищ, которых, по идее, Гадюколетняя не видела ни разу - в голове неустанно бьётся "машины" - и если Гадюколетней пока что всегда тепло, то там, в разуме, фантомный и непостоянный, холод приходит вместе с шёпотом дождя и грязью луж.       Гадюколетняя вынужденно развивается быстрее других котят.       В голове всплывают непонятные слова - дорога, вода, пёс - и Гадюколетняя через силу, выталкивая слова изнутри, сквозь стеклянный барьер разума, потому что кажется невозможным говорить, когда молчишь, пусть уже не молчишь, шёпотом змееподобным спрашивает маму о значении этих слов, внимательно, стараясь не отвлекаться на посторонний, неслышимый для всех, кроме неё, шум, выслушивая ответ вместе с удивлённым восклицанием, вопросом, откуда она откопала эти слова. Иногда слова сразу понятные, с определением, словно Гадюколетняя уже спросила уже кого-нибудь об их смысле или вообще в нём не нуждается, слишком банально. Она знает, что такое дождь, кровь, падаль, проволока и многое другое, редко встречающееся в лесу.       Самое неожиданное, самое странное происходит, когда Гадюколетнюю за шкирку поднимают, собираются нести куда-то, но притом не просто тело - сознание трепещет, пытаясь удержаться на полу палатки и не оторваться оттуда, потому что явно она не должна уходить одна, точнее, она должна остаться там, и ощущение, что воздух густеет, не пуская Гадюколетнюю далеко от словно обронённой частицы разума.       Мир находит для неё лишь один выход - полностью отключиться.       Очнувшись у целителя, Гадюколетняя начинает кричать тонким, литым в единое визгом, её ломит от жгучей, едкой боли, кажется, будто каждую клеточку её немилосердно режут, деформируют, сшивают заново в более резиновое нечто. Мозг не может понять, как возможно быть в двух случайных местах одновременно, её тянет обратно, чтобы находиться ровно противоположно чему-то, но с каждой секундой боли ещё больше расколов проходит по реальности, впуская полностью водопадом льющиеся картинки - горячая, влажная дорога, какое-то укрытие, нестерпимая нужда в том, чтобы оказаться в другом месте. Воздух накаляется, дышать уже невозможно, она захлёбывается знойным жаром, кашляет, переплетаясь в боли своей двоякой с визгом, каждое прикосновение к чему-либо заставляет всё сильнее уставать, всё более сражаться, и в момент, когда всё обязано взорваться, когда Гадюколетняя готова сдаться, когда тьма подкрадывается ещё ближе, только теперь уже навсегда, боль утихает.       Гадюколетняя чувствует двойное облегчение, словно легче становится не только ей, и скручивается в клубок, пытаясь не слушать кошачьи мяуканья, ведущиеся насчёт её переговоры, а после, когда она постепенно засыпает, ощущает, что, пусть сознание до сих пор скулит жалобно от непонимания, как можно разделиться надвое, тело так же подвластно-неподвластно, рисунки витиеватые всё ещё непрошены, хоть и оставлены, но словно некое согласие теперь начинает свою запись.       Нечто неизвестное заставляет её научиться ходить раньше остальных, кажется, что та, неправильная-правильная мама уходит куда-то в задымленное солнце, зовёт устало, и Гадюколетняя пытается идти - спотыкается, утыкается в стену детской, но непреодолимо тянет вперёд. И пусть лапы всецело подчинены, но она обходит заросли ежевики, то провозмогая неподъёмную тяжесть, то чуть не улетая вверх от безнадёжной лёгкости - и внезапно отшатывается, на миг реальность затмевается другой-такой-же-реальностью.       Гадюколетняя вышла из палатки, Гадюколетняя шагнула на оживлённую, расскалённую дорогу, где мчатся Чудовища-машины - их шум всегда сопровождал её в лесу - и откуда чужая-своя мама несёт на асфальт, более безопасный.       У неё побаливает голова, и она скручивается на земле, жмурится что есть силы, но картинки всё просачиваются в мглу.       Перед чужими наверняка глазами - Гадюколетней легче уже разграничивать свои и другие понятия в голове - плотно закрытыми, накрытыми лапками в одной из реальности, мерцает мёртвый силуэт столь же мёртвой кошки, кровь алая как гранат и визжащие рыки шин по дороге, а в нос проникает едкий запах гари, слегка выветрившегося дыма.       Гадюколетняя растёт, и ей всё проще с каждой луной, но новые обязанности усложняют жизнь.       Она находит способ избавиться от картинок, от чужих-своих мыслей, одновременно столь знакомых и неизвестных, от неконтролируемости тела, пусть и не очень надолго - но во время тренировок всегда важна подчинённость всей себя. С другой стороны, это непривычно, пусто и одиноко.       Иногда её называют странной или умалишённой, она лишь над ними хохочет, и какое счастье, что смеётся и посылатель картинок.       Способ прост и страшен, но Гадюколетней некуда идти за более хорошими и эффективными советами - остаётся лишь полностью почти отключиться от сознания, перестать думать осмысленно, положиться на собственную импульсивность и реакцию, прекрасно зная, что наставник, что все племена точно заметят остекленевшие глаза, пустоту в каждом движении и безэмоциональность в неожиданно холодно-равнодушном голосе.       И абсолютно точно так же быстро увидят, что после Гадюколетняя застынет - впитывая поток информации, хлынувший рвано и сумбурно мешавшийся с любыми осколками собственных мыслей - а движения её станут оскольчатыми, рублеными, непредугадываемыми, слова превратятся в змеиное шипение, яд, брызжущий из клыков.       Глаза же изменятся совсем на чуточку. Оживут - и похолодеют.       К счастью, всё же Гадюколетняя может абстрагироваться от внутреннего без полной его потери, просто полностью забив на картинки и вторые чувства, пусть порой отличить и отлепить их невозможно. Она ест добычу, и тут же чует жуткий, чужой голод, не её, но не исчезающий оттого. Она охотится, бежит куда-то среди извилистых сплетений реальности и абсурда разума - и словно в невидимую стену врезается, шипит едко, раздражённо, лапами пытаясь найти щель, куда можно пройти, или стараясь расслабиться, чтобы потерять связь с разумом и преодолеть преграду, иногда концентрируется, сосредотачивается на внутреннем образе бетонно-серого препятствия и изящно огибает его.       Часто она судорожно дёргается, пытается перебороть то чужое желание идти куда-то и вообще двигаться, часто беззвучно что-то говорит, и кличка странной, безумной, опасной клеймом незаметным обволакивает её.       Гадюколетняя любит неначавшееся лето, его тепло; хоть и ненавидит зиму со всех сторон, но обожает снежинки, их непохожесть и уникальность; и любит проливные дожди.       Когда она становится воительницей, то внезапно сумасшедшая, и оттого более сладкая, манящая к себе необычностью мысль приходит, голосом тихим как молитву шепчет ей кто-то прямо в сознание, просит, предлагает, умоляет.       "Убей, убей, убей"       Гадюколетняя не спешит, как змея перед броском замирает...       Потому что живёт она в племенах, и надо всё подготовить, что и делает.       ... и кидается.       Долгий путь, начавшийся ещё с зари, запах, смытый дождём и скрытый моховым ароматом, и она входит под покровом ночи в каждый лагерь. Перекусывает незаметно артерию жизненную охраннику кошачьего сна, мягко, часовым механизмом, опускает тело на землю, жадно глотая солёную, железную кровь, еле отрываясь от исцеляющей, обжигающей алой жидкости, упиваясь её отторгающей, пересыхающей в глотке сладостью. Вонзает когти какому-нибудь неудачнику, заснувшему отдалённо от товарищей, выбирается из лагеря и идёт дальше, в следующий чужой лагерь, кровь с лап обтирая об траву и грязь. В своём же лагере, под конец резни, привычно убивает часового, умывается, следы кровавые от своей подстилки ведёт наружу, постепенно растворяя их в мокрой земле, ждёт немного, и под аккомпанемент из стука капель дождя вспарывает горло коту, лежащему рядом с нею, сама вскидывается на своей подстилке, оставляет неаккуратную рану на собственном горле и наигранно яростно вскрикивает, будя всех, замахивается когтистой лапой будто на кого-то, разыгрывает игру, где она и двое её соплеменников, уже мёртвых - жертвы, а убийца - некто неизвестный, быстро скрывшийся, но успевший ранить её.       Гадюколетней верят.       Проходит время, она безумно скучает по вкусу крови и сумасшедшей резни, но теперь племена настороже.       Гадюколетняя аккуратно идёт по лесу, наконец-то одна. Её сопровождает дождь, типичный для Листопада, и она пытается не слушать его, но чувствует, как постепенно сходит с ума, пусть и случилось это давно. Натыкается на невидимую преграду, ощупывает носом, вглядываясь во внутренние картинки, показывающие серую, невзрачную стену высотки, которую легко обойти, но не хочет.       В мыслях молнией проскальзывает, как в первую ночь после своей резни проснулась с кровью на лапах, и в сознании рисовалась фантомно тоже кровь где-то незаметно снизу, явно на шее. Кто бы там ни был, но они связаны, и если один из них получит ранение, то и второй тоже. Всё логично, ведь так?       Гадюколетняя отходит назад - и влетает головой вперёд, чувствуя тупую, ошеломляюще пустую боль. Оскаливается змеино, ощущая, как второе оно в другом месте не против и полностью подвластно её решениям.        Бьётся раз за разом с разбега о стену в одной реальности и о ничто в другой, раскраивает лоб в ссадину вначале, после - в зигзагообразную рану, струйка крови течёт по переносице и капает вниз, остальная кровь разбрызгивается вокруг ранения, заливая глаза, и Гадюколетняя слышит в один момент сумасшедше гулкий треск собственного черепа.       Опадает почти на землю, лапы подкашиваются, но - отходит, шатаясь, и вбегает в стену, обагрившуюся её кровью, ровно мордочкой, не лбом.       И всё равно тело выворачивается, только не вниз - вверх, и хрустит теперь сломанная шея. Гадюколетняя не успевает ничего понять.       И - проваливается во тьму.       И - выныривает как из сна.       Гадюколетняя осматривает хрупкие сплетения тонких веток, мраморно-стальные худые стволы неживых деревьев, ткань невесомую тумана. Взгляд сразу цепляется за сплошную черноту вверху - ни намёка на звёзды, солнце или луну, и оттого слабый свет кислотных и наверняка ядовитых грибов режет глаза. Вечное забвение, пустота простирается за туманом и деревьями, монохромными оттенками нарисовано всё - гнилое и похороненное здесь, сгнившее и сожжённое.       Ощущается, что крови в венах нет, а дышать и вовсе не требуется. Гадюколетняя теперь тут навеки, и не вылетит из этой бездны, ведь крыльев в помине не было, а если и вырастут, то самолично вырвет.       Ей тут нравится.       Она оборачивается, ловя собственный взгляд, отзеркаленный до малейших деталей.       Напротив неё стоит она сама.       В памяти наконец вспыхивает давно полученное второе имя, красиво сплетаясь с Гадюколетней - Коброядая. Гадюколетняя знает, что кошка эта, знакомая всеми небрежными, красивыми изгибами тела, думает так же, как и она, но наоборот. Её имя ведь Коброядая, тогда как Гадюколетняя была Гадюколетней.       Как ни странно, но в голове пусто. Сознание не шлёт картинок, не прокручивает пластинку с незнакомым шумом, и Гадюколетняя восхищённо ахает.       Кошка напротив столь же искренне вскидывается, то ли повторяя движения и звук, то ли устанавливая их.       Гадюколетняя рассматривает Коброядую - и во всей её натуре, в облике плавном и опасном видит себя, собственное отражение.       Глаза - колкие края треснувшего льда, зимние рассветы, синие как море холодное и необъятное, змеиным ядом прозрачным сочащиеся и оттого горчащие, но всё-таки манящие непримиримо и зло. Смотрит насквозь и цепко, пронзает сотней фантомных лезвий, наслаждается чужой болью. Слова для неё точно не бесконечный расходник, а ценное оружие, интонации - способы увлечь за собой в ловушку, на самые глубины преисподней, тон - мягко-ласковый во время игры, а после неё безразличный, наплевательски-резкий. Голос явно - колеблющийся между обманом и ложью, самая сладкая тьма, переливающаяся звонкостью соловьиной и заиндевелой. Белая, искрящаяся жемчужным перламутром, шерсть с чёрной угольной полосой от хвоста по спине к носу с серебристым переходом скрывает острые углы и жжённые перья, кровоточащую резкость и - змеиность движений. На лбу изящная, тонкая и глубокая царапина, кровь впитывается в мех яркими алыми россыпями в смоляном оттенке ночи, созвездиями связанными вырисовывается, а на горле зияет рваная, красивая в своей неаккуратности рана, из которой медленно, узорами красных и багряных красок, главных цветов зари растекается как под дождём кровь, словно маки оплетают тело и сосредотачиваются в одном месте, горят, и лепестки их плавятся, огненными ручейками текут вниз.       Коброядая - предупредительный рокот опасного хищника, хладнокровное утро, змея с ядом и пустотой в венах, Коброядая - ненаступившее лето, снежинки и дожди, Коброядая - это оскаленные клыки и выпущенные когти.       Гадюколетняя полная её копия, или - наоборот.       Гадюколетняя и Коброядая созданы по одному подобию, с одним сознанием. Что думает одна, становится родным для второй, чего хочет одна, того жаждет и вторая. Удивителен парадокс, сложнейшая загадка природы - они близнецы во всём, в желаниях, сознаниях и внешности, но родители не общие, как и жизнь. Одна - племенная. Вторая - бродяга. Жизнь одной - бесконечные блага, покой и эйфория в каждой её секунде, жизнь второй и не жизнь вовсе, а выживание на расскалённой дороге с дымом горящих торфяных болот навечно в лёгких, агония в каждой клеточке тела и прозрение в каждой мучительной судороге, общее на обоих.       Они - как двухголовая змея.       Невозможно поверить, что за всё существование мира ни разу не было ни одной пары одинаковых снежинок - и Гадюколетняя не верит. Жизнь непостижима в своих гранях, неизвестна, неразгадана никем, но сбои в системах всегда бывают.       Хоть один раз, но снежинки повторятся в своих узорчатых кружевах, сошьются в единых пропорциях, не отличаясь ничем.       Можно сказать, что Гадюколетняя и Коброядая - те самые снежинки.       И Гадюколетняя любит ненаступившее лето за то, что оно не растопит их, не уничтожит улики жизненной оплошности.        Они одновременно кровожадно ухмыльнулись - нет, она, только она, потому что думают одно и то же, потому что являются друг другом. После смерти их разум, так активно пытавшийся расколоться надвое, теперь сросся с пугающей быстротой, идентичен до абсолюта.       Их сознание - оно одно на двоих.