Искуснейший

      Он трогает Сашу нежно: слегка касается кистью руки родной шеи, мажет, как будто тело его — холст, а сам он — художник. Миша растягивает долго, дарит любовь через прикосновения, словами не забыв украсить:       — Люблю тебя.       Не лжёт. Враньё в принципе никогда не было его прерогативой, особенно когда дело касается чувств. Существуют же идиоты, позволяющие себе пользоваться чужим доверием, — Миша не из их числа. Он свои детские травмы помнить будет всегда, и ведь не зря говорят: тяжелые времена рождают сильных людей, а сильные люди создают хорошие времена. Только вот в чём парадокс: сильным людям тоже нужно сильное плечо, и кто-то в этом мире всё-таки способен заслонить от бремени далёкого прошлого — Саша. Ставшее таким родным имя, а когда-то вызывало одно раздражение, являлось причиной занудного, безрассудного поведения. Теперь же это — лишь отголосок прошлого, неприятное воспоминание необоснованной ненависти. Хотя причина была, как казалось тогда Московскому, — веская, на самом же деле сейчас не имеет значения, ведь на ушко его так бесстыдно настанывают «Миша», а Сашенька весь такой растрёпанный и уставший — создан, чтобы с него писали картины, и даже самый великий из импрессионистов не передал бы всей его красоты конкретного момента, хотя Саша, по мнению Миши, очарователен не только в моменте — всегда.       Миша, сравнивая себя с художником, задаёт каждому событию его жизни определённый цвет. Детство ассоциируется с огненными оттенками, Саша — серо-синими. После губ его на изящной гибкой спине остаются гематомы тёмно-фиолетового цвета, и Миша сравнивает их с бесконечным воздушным пространством. Космос — загадка, и он мечтает её распутать.       — Хочу познать твою душу.       Саша не знает, что ответить. Ему как будто не хватает смелости сказать что-либо, да и слова-то трудно подобрать на такое заявление. Он лишь зарывается ладонью в светлые пряди, а второй придерживается за плечо такого сильного тела, нависающего над собственным.       Может, Саша и не говорит пока ничего, но уверен точно: Мишу он любит. Московский для него как самый главный пример подражания, четвёртая ипостась.       В голове каша: мысли запутаны, образуя ком из переплетённых линий. Саша во власти любви, уже не испытывает сомнений в её существовании. Осознать чувства — тяжёлый путь, особенно когда это состояние с тобой происходило впервые. Осознаёт не только мозг, но и ощущает тело. В разы легче было принять свою сущность: он всегда был толерантен в этом плане. Должную благодарность необходимо выразить и Мише: всегда был рядом.       — Откройся мне полностью.       С Мишей спокойно: умеет же создать вокруг себя настолько комфортную атмосферу, что сердце перестаёт биться со скоростью света, а приливы жара постепенно сходят на нет, не позволяя теплу распространиться по всему телу. Цвет их любви — миндальный, такой же уютный и тёплый.       Забываются дела государственной важности, политического характера. Не важна уже ни проигранная Крымская война, вынуждающая совершенствования системы, ни крестьянский вопрос, ни какой-либо другой, — сейчас Саша позволяет себе забыться, сосредоточиться конкретно на двух телах, он впал в эйфорию, и не впервые, честно говоря. Такое происходит не редко и даже не иногда — почти что всегда, а Московский каждый раз, как в первый, пугается.       Миша как будто наносит мелкие и лёгкие штрихи, придаёт картине гладкость: ведёт от груди к тонкой талии, переходит к спине, пересчитывает позвонки, обводит чужую кисть руки собственной, целует косточки, а заканчивает на внутренней стороне бедра — такой чувствительной телесной зоне Саши.       — Alexandre, je vous veux.       «Александр» — последнюю букву картавя, так его часто называет Московский на французский манер, и ведь это так заводит, ласкает и без того алеющие уши.       Саша целует так по-юношески трепетно, словно благодарит за уделённое внимание и заботу, что Мише дурно иногда становится — винит себя. Он не разбирается в терминах, а седьмое чувство не подводило ни разу. Почти.       Пока Московский находится в метафизическом пространстве, Саша одаривает его архипелагом поцелуев у висков, плавно переходя к острым скулам; отворачивается, падает грудью на прохладный шёлк.       — Если бы ты только знал, как ты прекрасен, — Москва нависает над Петербургом, переходит на шёпот, — и как я счастлив, что твоя душа и тело полностью открыты мне.       Сашу сводят с ума Мишина интонация, его слова и, в конце концов, — действия.       Нет сил молчать, нет сил что-либо говорить: есть только дикое желание. Желание достичь высшей степени эмоционального блаженства — оргазма душевного, когда уровень дофамина повышается, а ощущения становятся ярче. Слияние не просто двух тел — душ.       А Миша берёт и исполняет это желание, изводя не только Сашу, но и себя. В его жизненных принципах нет такого пункта как «тише едешь — дальше будешь», но с Сашей всегда не как с остальными: приходится менять правила игры, отказываясь от собственных кредо. Он единственный, с кем Москва был готов поставить себя не на первое место.       Сладкими стонами сопровождая фрикции, Саша каждым нервом чувствует приближающуюся разрядку, особенно когда Московский ручкой своей вовсе не случайно юркает под податливое тело, доводя до исступления, а выброс эндорфинов — его следствие. Чувство лёгкости, как и ощущение расслабленности, настигает мгновенно, позволяет окунуться в беззаботность, забыться. Нет никого, кроме них; нет ничего, что стало бы причиной беспокойства.       Саша чувствует себя в безопасности рядом с Мишей. Миша чувствует себя живым рядом с Сашей.       Всё хорошо, пока они есть у друг друга; сейчас нет необходимости взрослеть. Похоронить даже самые искренние, сильные чувства можно всегда, однако вернуть — очень тяжело.