Ходят слухи

Методы Панталоне? Совершенно разнообразны. Они оцениваются лишь по шкале выгодности. Принципы? Какие принципы? Их у него отродясь не было. Пьеро знал, кого выбирал. В них не было ошибки, разве что человеческая от факта рождения. Кто-то называл фатуи проклятием, кто-то спасением мира. Но убить кого-то из них? Она может прийти и попробовать сама. Оригинал, очередной клон? Банкир дышал в заточенный клинок, не сводил глаз с чужих, переполненных кровью. — Ты не сделаешь этого, — он не говорил, он приказывал, являясь тем, кого не мог ослушаться ни один из «сегментов». Дельта — один из первых, стоял позади, не выпуская игл из ладоней. Никто не был готов умирать вот так, у них был разум, было тело и душа. «Душа», — усмехнулся Панталоне, не шевелясь, продолжая детскую игру в гляделки. Они могли простоять так часами. — Ты знаешь, что я должен, — Омега был напряжён до предела, раздражённый дорогой и балаганом в своей голове. Это всегда было тяжёлым, особенно во время и после обширных экспериментов. Он уставал. Регратор никогда бы не принял жалкое подобие страданий за причину убийств. — А ты знаешь, уважаемый Доктор, как обмануть систему. Самого Архонта. Или мне стоит самому отправиться в Сумеру? — Панталоне давил, душил природным запахом тела и поднятой рукой. Такие люди не терпят, когда кто-то осмеливается пренебречь прямым приказом. — Опусти оружие. — Может мне тебе ещё и отсосать? — скалит беленькие зубки. Милый. Милый, если не смотреть на проступающие мышцы и пульсирующие вены. — Не смей на меня рычать, Омега, — он был последним, но это не давало карт-бланш. Банкир встряхивает за шиворот, как котёнка, игнорируя меч, прилипший к чужим ладоням. Мелкая царапинка пачкает водолазку алым. — Затихли оба, — Панталоне отпускает шубу среза, медленно оборачивается, позволяя спиртовой салфеткой утереть кровь с шеи, благодарит вполголоса. Он куда сговорчивее с оригиналом, тяжелая ладонь ложится влитой на плечо, поглаживает успокаивающе. Оружие послушно смотрит в пол, Дельта встаёт подле хозяина. — Не легче устранить его? — тон такой заносчивый, в глазах ни отголоска шутки. — Я тебя устраню, шавка, — мужчина готов снова поднять меч, всё его тело, что струна, стойка подготовлена, лишь несколько секунд и кобель сорвётся с цепи. Вторая ладонь ложится на плечо среза. — Панталоне прав, — невозмутимо начинает Дотторе, улавливая едва слышный хмык и не сорвавшееся с губ «я всегда прав». — Не зачем продолжать кровопролитие, Ро и Сигма уже ранены. — Для вас, — усмехается Омега, всё же обнажая клинок вновь. Регратор дёргается вперёд, готовый придушить наглеца собственными руками, но покорно останавливается, когда второй предвестник делает пару тяжелых шагов навстречу бунтовщику. Затихают все перед силой создателя. — Для нас, — соглашается, складывая руки на груди, ещё немного и в воздухе затрещит мороз. — Сделай одолжение, сохрани свою жизнь. Панталоне знает это движение рук — Дотторе готовится достать клеймор. Омега сохраняет молчание, боясь оторвать глаз от метаморфоз в ладонях хозяина. Мало, кто из клонов называл его так за спиной, но когда Доктор стоял прямо перед тобой тяжело было обратиться иначе. Даже Чайльд, при всём омерзении к методам, чуть склонял голову, произнося «господин». Гордая Арлекино смотрела исподлобья, но принимала мощь, сокрытую под чернильно-синими перчатками. Регратор касается локтя. Где бы это ни было они ловили удивлённые взгляды — сумасшедший слушается смертного. Простого смертного. Простого? Оба среза шипят друг на друга, но сдают оружие в протянутые руки. Ещё несколько секунд в одном помещении и сцепятся. Дотторе лёгким движением выгоняет Дельту, оставляя при себе лишь одного. О, это было любопытнейшее зрелище — оригинал, взрослее их всех, смотрел с высокой подошвы ботинок, специально опуская голову, задевая одним этим жестом, присмиряя горящим глазом бога на бедре. — Ты ранил Лоне, — припечатывает. Омега знает, что будет, он сглатывает, отходит, сверкая лопнувшими капиллярами глаз. Сдаться? Такого слова не существует в лексиконе учёных. Учёных, что так любят подчёркивать звание, Панталоне хмыкал — не окончил даже академию. Впрочем, проку от него было гораздо больше, чем от любого студента. — К тому же развёл настоящий балаган. И кто будет отчитываться Пьеро? — Объективно я, — банкир усмехается, опускаясь в кресло. Шли года, ненависть к бюрократии в Дотторе неизменна. — Объективно ты, — легко соглашается оригинал, возвращаясь взглядом к зажатому стенами срезу. — Пред Архонтом ты и то был смелее, что случилось, дорогой? — Она жалкая, — фырчит, отдавая юношеским. Правда, не столь сильно, хриплые серьёзные нотки возвращаются в речь так же скоро. — И добрая. Ревёт, как ребёнок. Она и есть ребёнок. Дотторе молча соглашается, чуть склоняя голову на бок, кажется, даже не моргает. Он сдерживает себя и истинные слова лишь волей Панталоне за его спиной. — Так сильно хочется крови? — Напомни сколько ты не выпускал меня, — о, снова этот рык эгоиста. Рука Регратора в воздухе опережает насилие, приостанавливает неначатый бой. — Я мог бы убить её, но это было бы ужасно скучно, — Дотторе согласен с этим, он опускает ладонь с клеймором. — И заключил контракт, — усмешка Панталоне ощутима в самом воздухе, накручивая прядь на пальцы, украшенные чистым серебром, он продолжает. — Дурацкий контракт, глупое ты порождение. Мне придётся ломать мозги, чтобы вывести вас всех живыми. — Ошибка есть — отсутствие совести, — Доктор уходит в собственные размышления, расслабляются плечи. — Полагаю, она вторглась в наше сознание, — легко жмёт плечами Омега. — Полагаешь? — Панталоне на грани. — Да, это называется предположения, господин, — сводятся две пары глаз к одному человеку. Он не сдаёт позиции, не в его принципах, задирает подбородок повыше и угрожающе позвякивает сталью. — Я отказываюсь участвовать в этом, — банкир поднимает обе руки, очки сползают к кончику аристократичного носа. Как же Дотторе обожал его профиль. — Лоне, сядь, — крепкая рука придерживает от поспешных решений. — Налей, — рядом с постукиванием пальцев возникает бокал, до середины заполненный дорогим алкоголем. Панталоне притихает в своём кресле, всё чаще уводит взгляды, прикрывая уставшие глаза, опустошая голову. — Есть желание проверить, что будет если мы не повинуемся, ведь оба сердца у нас, — мужчина хмыкает, он стоит, перенеся вес тела на одну ногу, руки привычно скрещены. Позиция всё ещё основана на защите любовника, тот с комфортом растекается по тёмному бархату, позволяя всё больше вольностей. — А что она может? — Убить нас всех должно быть, — Панталоне пожал плечами, прислоняясь губами к бокалу, говоря в кровавую жидкость. Дотторе, похоже, ничего не подсыпал, а ведёт от обилия решений в голове. Ему нужны чёткие характеристики, и он рассчитает. — Она даже не адепт Ли Юэ, — хмыкает Омега. — Там мы по-другому договаривались, — усмехается банкир, смотря исподлобья, унижая, будучи физически ниже собеседника. Всегда работало. — Сейчас мы так не можем? — Малышке пятьсот лет, для бога это ничто, — Доктор всё ещё довольно меланхоличный, закусывает губы одну за другой, руками скоро истрёт предплечья в порошок. — Это так, — любовники имели привычку переходить на сторону друг друга. Срез распалялся лишь сильнее. — Раз у нас одно тело и сознание, почему уважаемый господин не считает верным любить нас поровну? — то как заносчиво выделено «уважаемый» намекает на обратность значения. — Я вам ничего не должен, — Панталоне снова пытается подняться, но всё так же остановлен, падая на мягкую обивку. — Нарушители жизненных порядков. Я полюбил вашего создателя, а не его выращенные в тепличных условиях отростки. — Вы ужасно грубы с нашими личностями. — Десяток минут назад ты хотел перерубить всех, включая хозяина. Кто из нас настоящий грубиян? — Я лишь исполняю контракт. — Какой исполнительный. Тогда выполняй мои приказы, любвеобильный Омега, — Регратор редко звал их по именам, боясь оскорбить собственной ошибкой, хотя за столько лет выучился отличать по шагам, первому вздоху и голосу. Разумеется, у них был разный голос, можно было отследить все забавные метаморфозы, приведшие к глубокому бархатному хрипу, от которого бёдра сводило. — О? сейчас вы вспомнили про моё имя? Как неожиданно, — эта игра бровями осталась в Докторе до сих пор, применяемая в кратких случаях большого сарказма. Панталоне всегда лишь забавлялся ей, но не сейчас. — Я никогда и не забывал, не моя вина, что вы... — Умолкли оба, — был в помещении человек, которому подчинялись предвестник и «сегмент». Панталоне лишь стрельнул глазами, глуша алкоголь с новой силой, уже чувствуя теплоту воды в ванной и крепкость объятий в постели. Нужно лишь решить одну незначительную проблемку. — Она установила сроки? — о, когда он начинал рассуждать становилось легче дышать. — Нет, — срез, будто бы тоже только сейчас об этом подумал, повторил, не веря. — Нет... — Значит выполнять можешь хоть всю жизнь? — банкир оживился. — Игра кто кого переживёт? — Можно и так, — Доктор склонил голову на птичий манер, сладко растягивая губы, послав лёгкий поцелуй любовнику. — Хватит флиртовать при мне. — О, извини, забыл, что ты ещё здесь, — Дотторе обнажает левый клык в гримасе раздражения, но быстро возвращает на лицо маску непробиваемого умиротворения, которая бесила абсолютно всех в этом бренном мире. — Не собачьтесь, мальчики, — Панталоне вздыхает, грустно провожая взглядом опустевший бокал, но поднимает руку, опережая желание подлить. — Не нужно, спасибо. Так что? Будем сидеть смирно, получив сердца, и ничего не делать? — Ну как ничего не делать, стоит принять меры по отношению к одному бунтовщику. — Очень страшно. Что? Убьёшь меня? — Почему бы и нет? — Дотторе приторно улыбнулся, готовый вновь обнажить тяжесть клеймора. — Потому, что это допустит возможность убийства самого себя, — невозмутимо отозвался Регратор, прокручивая кольца на длинных пальцах, поднял голову, показывая остроту скул, выглядел на удивление потрясающим, пусть в глазах пролегла усталость — он искренне ненавидел все разборы полётов между копиями и оригиналом. — Остальные будут иметь пример, — Омега оскалился. — Да, именно так. Поэтому вы двое, — было особое ощущение, когда банкир поднимался, напрягались оба. Нет, его сил хватило бы для убийства от силы пары срезов. Не блистал. Но, что касалось психологического воздействия, о, влюблённые были привычны к подчинению. Если он что-то скажет этим строгим голосом, подчинится каждый из Дотторе. — Кончаете есть мои нервные клетки. Они дороги. Значок моры отражается в темноте глаз, Панталоне делает несколько шагов вперёд Дотторе, подходя без капли стеснения в движениях. Эта лёгкая походка, несущая смерть... Омега знал её слишком хорошо. Месть Регратора страшила куда больше гнева хозяина, с которым можно было подтрунивать до самого конца, гибель из знакомых, как свои, рук не пугала. Но банкир... банкир мог многое. Не предскажешь, не рассчитаешь — злость смешивалась со страхом неизвестности. Он лишь улыбнётся, а колени сами собой подогнутся в животном испуге. Жалкое «не надо» слетит с белеющих губ. Обманчиво нежные ладони ложатся на голову, срез шипит, сопротивляется, царапая сквозь слои ткани, но выход захлопнулся ещё с приходом оригинала. — Как же ты используешь благословение богов, — Доктор облизывает губы от вина, наблюдая, как медленно рушится тело его копии на пол. — По назначению, — невозмутимо отзывается змея в человечьем теле. — Убери это куда-нибудь, проведи пару лекций. Как Сказителю. Усмешки невозможно сдержать — сожаление заменял искренний смех. Кем же он стал, порождение божества опустилось до подобного? Снега не умели прощать, должно быть, он понимал. Мальчишка, потерявший две родины обрёл новые. — Чем только руководствовался Анемо Архонт? — Пути богов не исповедимы, — нервный смешок слетает с губ, Панталоне задумчиво осматривает тело у лакированных туфель. — Мы действительно пустим всё на самотёк? — Не беспокойся, — Дотторе манит ближе к себе, но Регратор подходит далеко не сразу, не в силах оторвать глаз от среза. — Я разберусь. — Этой фразой ты планируешь заманить меня в постель? — банкир льнёт к пропахшему спиртом халату, отдаёт машинным маслом кожаная портупея, обнимающая крепкую грудь. — Чёрт, меня раскусили, — Доктор целует в макушку, вбирая в себя запах драгоценного шёлка волос. — Сохрани для меня младшего, — Панталоне зевает, смотрит слегка грустно, будто уже понимает. — Или стоит поехать договариваться самому? — О, если бы ты был там, контракт был бы диаметральным. Уж ты мастер людей разводить. И не только людей. — И не только, — качнул головой в лёгком кивке, сам про себя усмехаясь. И правда ведь, он такими играми Царице в вечной верности клялся со скрещенными пальцами за спиной. — Не вешай нос, хочешь свою копию? — Дотторе явно забавляется, пропуская сквозь пальцы длинные локоны, прижимает к себе излишне сильно, забывая сдерживать собственничество, разгорающееся пламенем, стоило кому-то из других Дотторе предъявить свои права на драгоценность. На его драгоценность. — О-о, нет, — Панталоне для верности мотает головой, чтобы уж точно поняли. — Я хочу горячую ванну и может быть одного докторишку в постель. — Какого конкретно из двадцати четырёх? — На копии не размениваюсь. Мне нужен только оригинал. А Доктор целует глубоко — отголоски Фонтейна. Ладони со спины скользят к узкой талии, приобнимают, кружат в минутном вальсе. Регратор забывает сопротивляться совратительному чудовищу, позволяя вести обмякшее тело. Всегда он так, стоит сказать пару приятностей. Недолюбленное дитя. Банкир привычным движением кисти замазывал чёрные дыры, кивая на все речи, привычные в своей лжи. Учёным его назвать было тяжёло — обезумевшее существо, одержимое идеей создать не то бога, не то вовсе их свергнуть. Сам пока толком не разобрался, но желал со всей страстью. Эту страсть полюбить оказалось очень просто — она была во всём, что нравилось. А Панталоне определённо нравился. И по-хорошему нужно было сделать перепуганное личико и бежать из загребущих лап, но, какая жалость, слишком поздно. Дракон носил драгоценности в берлогу, запирая вход булыжником. Вольные птицы не терпят цепей и Панталоне был уверен, что взбунтуется, как только почувствует скрежет заржавевшего металла. Но Дотторе, повзрослевший Дотторе, потерявший половину одержимости по дороге, оказался человеком. На удивление. И он любил, ластился к холодным рукам на манер кошачьих. С разумным созданием всегда можно договориться, рассудил Панталоне, притираясь к силе объятий. Искры в крови глаз заиграли новыми красками, никогда прикосновения не обжигали так сильно, а он спрашивал слегка напряженно, всё ли в порядке. О порядке речи не шло, но сказать, что неприятно, нет, этого банкир не мог выжать из глотки. Он просил ещё. «Такие люди вернее всех», — на алеющих, зацелованных губах усмешка. Мерно покачивает жидкость в бокале, смотря с прищуром на непонимающего рыжего мальчишку. «В самом деле?» — брови чуть вверх. Ответ на вопрос следует незамедлительно. Ладонь в перчатке приобнимает за талию. В самом деле — Дотторе не давал поводов для ревности, лёгким движением рук возложивший сердце на алтарь скупому торгашу. Синева глаз провожала эксцентричную пару на середину бального зала. Они произведут фурор и получат выговор от Пьеро, но это всё потом, а пока Панталоне пьянел с одного глубокого голоса, норовя отдавить каблуками все ноги, и кружился, что юла, позволяя тугому хвосту виться змейкой вслед за ним. Доктор придержит волосы, чтобы не мешали, закрутит в танго, едва заметно касаясь губами виска, шепнет осторожное «люблю тебя».