Алая корона

До того, как он стал Богом, он был человеком. Смертным со слабым телом, короткой жизнью, но с мечтами и стремлениями превыше маленького существа, мальчишки, которым он был. Он мечтал мастерить. Ни больше, ни меньше. Он не планировал становится Королём, не планировал обманывать смерть, не планировал стать Архонтом. Он был смертным с умом и жаждой знаний такой силы, что могли бы иссушить океан. У него было имя, потерянное столь давно, что он сам едва ли помнит его. Лишь во втором рассвете своей смертности ему кажется, что имя Зандик подходит, когда он выбирает себе личность без прошлого. Аль-Ахмар. Царь Дешрет. Архонт Пустыни. Алый Король. Зандик. Еретик. Дотторе. Доктор. Так много имён, чтобы удержать своё внимания на каждом из них. И он смеётся этой мысли, между тем, как его изгнали из лесов и украли снега. Раскалённый песок обжигает его голые стопы, но он не может заставить себя обуться, даже если логическая часть поливает его самого грязью. Он смотрит на равнины песков, зная, что раньше там находился город, полный технологий, ныне забытых и древних, если не уничтоженных. (Насколько он помнил, последние похожие технологии были в руках народа со звёздами в глазах; то, что другие называли безбожностью, он оценивал, как независимость). На этот раз тело не было рождёно среди песков, потому он позволяет себе загрязнить лёгкие песчинками, пока солнце печёт голову и обеляет необгоревшие светлые волосы. Но, как ни странно, пустыни любят его в ответ. Пески не поглощают его за невнимательность там, где сотни других остались погребены; не посылают бури до того, как он не окажется в укрытии; не скрывают пещеры и руины, когда он идёт на их поиски. Пустыни скучали по своему королю, по своему Архонту. Поэтому ему так тяжело покидать их ради холода, что даст ему больше возможностей. В конце концов, он жил, чтобы изучать и создавать. Чего бы ему этого не стоило. (Пески ждали его тысячу лет, они могут подождать ещё несколько десятилетий, шепча детям пустынь, что Царь Дешрет вернулся и корона будет всё также красна). Ему кажется смешным, что некоторые из Фатуи (Предвестники, которые не прожили слишком долго, чтобы о них упоминать) считают, что знают его, только потому что у них есть данные о нём и его делах в Академии и незадолго до неё. Он, правда, едва ли не смеётся, и остатки песка сыпятся с его одежды. Как пирамидальные часы, которые он расставил на многих защитных механизмах своего города. Действительно, он не знал родительской любви. В первый раз это было так давно, что там ни осталось ни лиц, ни имён, ни голосов, но он помнит старческие женские руки, которые показали ему буквы и научили его чтению, самому важному в его существовании навыку. Позже, через войны, встречи, смерти, запретные знания и мутность рассудка — он выжил вопреки. Это тело было брошено на милость лесов, оставленное людьми для мира хищников; людьми, которые наверняка не хотели его, или ненавидели, или слишком слабы, чтобы закончить его страдания до первого вздоха. Его нашли друзья Богини Цветов, существа мира и снов, жизни и памяти — аранары. Любопытные и неугомонные создания, которые позаботились о нём, научили ходить и говорить, пока он не окреп достаточно, чтобы считаться маленьким человеком. Конечно, они не дали ему имени, похожего на человеческое, но Нара Песков говорит о многом. Эти существа знали о нём ещё до того, как он сам мог вспомнить. (Как горько, что дитя, которое в настоящем вырастил сам лес, выгнали из его пределов.) Снега ему не близки, как и сильные морозы, эти земли отвергают его, узнавая его быстрее их Архонта, и посылая в его сторону сплошные метели, которые впоследствии стали выдавать Предвестникам его приход. Снег жесток к нему и то количество льда, которое ломается под ним на замёрзших века назад реках и озёрах — поражает воображение. Но ничего страшного, он ненавидит зиму в ответ, конструируя столько технологий в противовес ей, что почти подчиняет себе бурю. Погода — это то, что он может подчинить. Склонить в свою сторону. Первое и не последние. (И это то, что пугает обычных людей, даже агентов Фатуи, когда он усмиряет их холода и берёт метели под чёткий график и контроль. Это то, что является первым кирпичом в создании Глазов Порчи, начиная с крио. Третьим, что он берёт под контроль, является жизнь — и нет пути назад опасению для любого, кто имел с ним дело.) Сегменты — это его личное разочарование. Они то, кем мог бы быть он, родись в первый раз; оставшись человеком; очищенной душой, незапятнанной кляксами запретных знаний. У них нет любви к пескам, и снега более терпимы к ним, чем когда-либо были к нему. Но они, вопреки всему, дети леса и снов. Дети цветов и фей. И он не может перестать думать об этом. Богиня Цветов… так мало памяти осталось от неё; ещё меньше тех, кто был частью её. Эгоистичная причина для создания «клонов», руководствует им, когда всех сегментов он мог бы назвать своими детьми. Временами вспыльчивых и в фазе подросткового бунта, но по какой-то невиданной причине, слушающих его. Может быть, страх или сила, он не уверен. (Может быть, речь о короне, полной крови, которую никто из сегментов не видит, но это первое, что приходит им на ум, когда они думают о Создателе. Или о плавленой тьме в красных глазах. Или о том, что они не похожи на него.) Проклятие, Элеазар, болезнь — душит его со времени того, как он вспомнил о том, кем является. Элеазар — это его вина; это его ноша; это то, от чего он должен найти лекарство. Нет болезней без лекарств, в его прошлой жизни даже никто не знал, как бороться с инфекциями. За Элеазаром он находит множество других болезней, именуемые проклятиями, когда на его медицинском столе появляются подопытные за подопытными. Арлекино пытается прийти за его головой, когда он берёт детей из её детского дома, но они и так почти мертвы, он делает это во благо. Как ни странно, люди по-прежнему не понимают его. (Болезни хранятся на его полке, живые и вполне активные, как только он добавит искусственную энергию пиро. Удивительно на что способна наука, если её не будут сдерживать никакие преграды. Это то, что он говорит Панталоне, когда через года ему требуется крематорий.) Прах — не песок, более лёгкий и менее твёрдый, когда этот запах въедается в его одежду и волосы. Коломбина шепчет ему об этом, когда он учит её языку потерявшегося в дюнах народа. Её шаги грациозные и плавные, когда она танцует с ним, от неё пахнет медью крови и он дарит ей цветочные духи. (Удивительное дитя, не будь он столь стар, он бы мог позволить себе влюбиться ещё раз. Он смеётся из-за этого, зимнее солнце ему свидетель, он бы не пережил в относительно здравом рассудке потерю ещё одной любви. Цветы и Леса, Танцы и Мудрость. Остался лишь он, верно?) Когда-то, очень-очень давно, Алый Король был человеком, полный добрых намерений. Он стал королём, Царём, другом и после первым Богом Мудрости. Он стал Архонтом силой своего ума. Война Архонтов забрала у него многое, когда пески вбирали в себя всё и прятали бесчисленные тела врагов. Его разум пошатнулся, когда распустились цветы по всему лесу. Фиолетово-белые с высоким зелёным стеблем, любимицы Богини Цветов. Руккхадевата, тогда ещё не Архонт Дендро, но второй Бог Знаний, нашла его, срывающим эти цветы. Снова и снова, проклиная тех, в чьих руках был клинок. Проклиная себя за мягкость и недальновидность. После этого Царь Дешрет встал, не вняв мольбам единственно оставшегося друга, остановиться. Горе — не то, что он мог отбросить. Он был человеком, и отчаяние вцепилось в него так, как не могли себе представить лесные существа, каким была когда-то Руккхадевата, побег веточки древнего древа, скрытого в грёзах. Человечность была тем, что подарило ему титул Алого Короля, когда он призвал пески поглощать, не имея ни жалости, ни сострадания. Тогда его рукам было чуждо оружие, но он был умён и имел волю королей, чья корона впитывала крови больше, чем сам меч. Проклятые реликвии, как назовут их позже; говорят, до сих пор слышны приглушённые крики тысячи людей, утонувших песках и проглоченные короной на голове жестокого Короля, незнающего ничего о людях. Иногда история не пишется победителями. Алый Король и Руккхадевата разошлись в тот день, и война нашла свой конец ещё через два тысячелетия. Время всё забыло, на Селестию взошло Семь избранных, а он остался в красных песках. Он старался вернуться к изобретениям, даже нашёл отвергнутый народ, говорящий о красном небе, который решил обучить основным ремёслам. Но печаль сковывала его сильнее, чем должна была. Проблема смертных такова, что они могут умереть из-за любви; став бессмертным Алый Король осознал, что не сможет умереть. Эта мысль угнетала и давила сильнее, чем могут признать даже ненавистники Архонта Пустыни. Время не лечит, оно лишь притупляет, как слабая анестезия. Поэтому, когда звёзды являются лишь окнами, он находит знания во тьме глубже, чем многие признают, что такое существует. Он читает, читает и читает; знаний больше, чем кто-либо мог осознать, но ничего невозможного для Бога Мудрости; ему предлагают вернуть мёртвых. Как мог устоять? Алый Король возвращается, и его решения отравляют весь его народ, и пески бессильны перед этим, и он в ужасе, и он молит о помощи, и он знает, что эти знания развратили его. И знает, что он не может остаться жить с этой ловушкой в голове. (До того, как это стало ересью, старики, пережившие катаклизм пустыни, говорят, что перед тем, как исчезнуть, Архонт Пустыни любовно обнял Властительницу Руккхадевату, сказав, что обязательно вернётся к ней. Позже исчезло указание кому было сказано послание и что случилось после. Ещё позже исчез посыл, что все знали, что их Архонт, каким он являлся, никогда не вернётся.) Дотторе улыбается, когда пустыня встречает его с той же любовью, которую он испытывает в ответ, и в его руках маленькое сокровище лесов, которое он намерен на этот раз сохранить. Чего бы миру этого не стоило.