Звезды

Ночью воздух в пустыне из удушающе горячего становится обжигающе холодным, и нельзя не сказать, что климат, вообще-то, так себе, но люди тут как-то живут и не жалуются, так что и им, чужакам, жаловаться не пристало. Очередное удручающее собрание закончилось глубоко за полночь. Неудивительно, впрочем: ситуация, мягко говоря, плачевная, а если говорить правдиво, то без нецензурных слов вообще не обойтись. И хочется забыть все это, потому что безнадега тянет болезненно в груди, разрывая плоть на куски, но, опять же, смысла жаловаться нет — это ничего не изменит. Она выходит за порог дома деревенского старосты, чтобы проветриться. Вся эта стратегическая дребедень — совсем не ее стезя. Ее стезя — пришел, увидел, победил и пошел дальше, но положение дел вовсе не предусматривает подобной тактики, поэтому терпеть нужно долгое и муторное обсуждение каждого шага по невидимому лезвию, по которому пройтись придется босыми ногами совсем скоро. Ночью воздух пустыни из удушающе горячего становится обжигающе холодным, но оно и к лучшему, собственно: отлично выветривает тяжесть из головы. По крайней мере, мозг уже не плавится, и на том спасибо. Все уже разошлись либо спать, либо тоже проветриваться на улицах Аару, и это тоже к лучшему, потому что все, что ей сейчас нужно — тихое одиночество. Но, увы… — Не слишком ли холодно в таком платье? — ленивый тон за спиной отдается тяжелым вздохом, срывающимся с губ. — Не слишком ли холодно в тунике без рукавов? — отвечает, не задумываясь и не оборачиваясь, и, уходя от разговора, идет прочь от дома. В сторону пустыни. Тихий смешок. Аль-Хайтам шагает следом, чтоб его маги Бездны побрали. Когда надо, от него и слова не дождешься, а когда не надо — пристанет, как банный лист. Впрочем, идет он молча, чуть позади, и их ботинки гулко стучат по песчанику. Деревня давно уже спит, и кажется, будто они — единственные живые души на километры вокруг. Такая вот магия глухой пустыни. Не то, что в вечно бодрствующих Ли Юэ, Мондштадте или Сумеру, где покоя, простого человеческого, днем с огнем не сыщешь. Они идут молча, а деревня остается за их спинами. Впереди — священные пески царя Дешрета и…пустота, пустота, пустота. И ничего больше. Только они и пустота. И звезды на небе, подмигивающие сонно. Она присаживается на песчаный валун, а аль-Хайтам — на соседний. Снова вздох. И что ему нужно? Поглумиться пришел? — Не пора ли тебе спать? — она спрашивает устало, беззлобно. Аль-Хайтам поднимает взгляд к сверкающему небу. Черный купол испещрен серебристыми точками, как оспой, но сравнение это ему не нравится почему-то. Черный купол…покрыт частичками серебра, словно звонкие монетки на поясе танцовщицы. Да, так лучше. А еще у нее смех серебристый. — Я спрошу то же самое, и диалог снова ни к чему не приведет. Не утруждайся. Она кончиком ботинка рисует на сухом песке узор, тут же растворяющийся, впрочем. Вот, собственно, что значит фраза «как песок через пальцы». — Я хотела побыть одна. Он пожимает плечами, непривычно спокойный, без лишнего пафоса. Поправляет плащ как-то по-простому, смотрит на нее как-то по-простому. — Как видишь, здесь нет никого, кроме нас. Можешь считать это одиночеством…в глобальном масштабе. — Аль-Хайтам. Она нечасто называет его по имени. Так уж сложилось — исторически, можно сказать. Но ему нравится, как его имя звучит из ее уст. Так тоже сложилось. — Можно просто «Хайтам». Без официоза. Что-то в нем не так, но ей так не хочется, честное слово, разбираться, потому что она так устала, так смертельно устала, что сил осталось только на вдох, выдох и следующий вдох. Даже говорить тяжело. Но даже так она понимает, что на него это не похоже. Слишком общительный. Диалог чересчур бытовой и бессмысленный, не такой, какие у него в чести. — Хайтам. — Да? Она смотрит меланхолично на него, на то, как его волосы переливаются холодом в звездном свете, на то, что на лице его тоже написана жирным шрифтом усталость. — Зачем ты пришел? Он молчит несколько секунд, но взгляд не отводит. Взвешивает, что именно хочет сказать. Или просто решил выдержать паузу. — Итак, — начинает, — ты решила выступить в одиночку против Предвестника Фатуи. Тезис задан. Дальше пойдет аргументация, дискуссия, вывод, послесловие — типичная диссертация. Она снова вздыхает, на этот раз еще более удрученно, и обнимает свои локти. Черные силуэты пирамид вырисовываются над песками могучими исполинами, и она невольно чувствует себя жалкой песчинкой. Впрочем, это и завораживает. — И что же? Аль-Хайтам скрещивает руки на груди, и его волосы сверкают вспышкой серебра, когда он чуть наклоняет голову. Красиво, — думает. Очень красиво. И сам он тоже. Только сейчас не до этого, наверное. — Я не стал спорить об этом на собрании. — Я заметила, спасибо. — пауза. — Но за то, что решил поспорить сейчас, благодарить не буду. Он хмыкает, устало проводя ладонью по лицу. День выдался длинный. Тягучий даже. — Не стоит. Я считаю, что это слишком опрометчиво. Неоправданный риск — угроза всей миссии. — Считай все, что душе вздумается, — она давит смешок, — не смогу я — сможет кто-то другой. Но какой смысл тащиться туда всей толпой? Он качает головой почти отрывисто. Порыв ветра накрывает их обоих колючим песком. — Какой смысл в риске, которого можно избежать? Она хмурится едва ли не раздраженно, чувствуя, как песчинки кусают кожу под платьем. Такие красивые звезды, такой красивый песок, такой красивый он, а несет ересь какую-то — только портит все. — А…Хайтам, — и снова произносит его имя, — твоя-то жизнь в безопасности, так какая разница? Не тобой же рискуем, в конце концов. И то верно. И все же. Если долго смотреть на звезды, то звезды смотреть начнут в ответ. А если долго смотреть на Солнце, то можно ослепнуть. И она, вроде, и не то, и не другое, а он все равно посмотрел, увидел ответный ее взгляд и ослеп. Шутка ли. — Честно сказать, — может, это звездный свет так ее обманывает, но ей кажется, что она видит его улыбку, — прозвучало почти что…обидно. — Прости уж, — неоднозначно кивает, — сам говорил: у тебя нет времени размениваться на сочувствие и любезность. С чего вдруг начал? Встал на путь истинный? И снова тихий смешок. Вроде и спокойный, но вымученный как будто. — Не люблю, когда что-то выходит из-под контроля. И особенно не терплю безумства. — Никогда не теряя контроль, как говорится, ты не способен на безумства, а, значит, не растешь, — парирует, улыбаясь вдруг ни с того ни с сего, и улыбается, прямо как Солнце. Видела эту фразу в какой-то книжке и запомнила случайно. Кто же знал, что однажды пригодится. — Может, ты и права, — сдается как-то слишком быстро, не по-хайтамовски. И наступает молчание, и только ветер шипит крупинками песка и шелестит перекати-полем, а они сидят, усталые, и сказать-то нечего. Хотя ему лично хочется. Только он не знает, как именно. Если долго смотреть на звезды, то звезды смотреть начнут в ответ. А если долго смотреть на Солнце, то можно ослепнуть. И она, вроде, и не то, и не другое, а он все равно посмотрел, увидел ответный ее взгляд и ослеп. Шутка ли. — И все же, — аль-Хайтам вдруг подает голос, но не продолжает фразу, надеясь будто бы, что за него это сделает она. — Не знала бы тебя, — посмеивается мягко, серебристо, как звезды на небе, — подумала бы, что ты за меня беспокоишься. Если долго смотреть на звезды, то звезды смотреть начнут в ответ… И какая-то странная боль растекается по телу, и настроение из сонного и ленивого становится мрачным. Как говорится, не смей молиться, иначе как мне потом с Богом заслуги делить. И что прикажете ответить, когда она уже высказала все, что на языке крутится? Да, беспокоится. Да, боится. Да, не хочет, чтобы с ней случилось нечто непоправимое. Ай, безнадега какая… А если долго смотреть на Солнце, то можно ослепнуть… Аль-Хайтам не парирует, не язвит в ответ. Только чувствует себя, как рыба на суше. И молчит, собственно, как рыба об лед. И молчанием все сказано. Ее лицо становится серьезным в момент, и она наклоняется чуть вперед. — Вот оно что… Я… — Не стоит, — аль-Хайтам как будто становится в одночасье беззащитным. Закидывает ногу на ногу и переводит взгляд на звезды, сонно подмигивающие с далекой высоты. Звезды холодные, а она — нет. Впрочем, и Солнце — тоже звезда, если так подумать. А если подумать еще, то можно прийти к выводу, что он думает какой-то бред. И она, вроде, и не то, и не другое… Она притихает. Теперь его слова приобретают уже другой смысл. Черный купол испещрен серебристыми точками, как оспой, но ей это сравнение не нравится почему-то. Черный купол…сияет тысячами жизней, словно большой город. Сверкает серебром. У него не серебряные глаза, и смех, в общем-то, она еще не слышала, но суть-то не в этом вовсе. Черный купол сверкает серебром, а она смотрит на это и думает про него. Странно. — Тебе холодно, — он замечает дрожь в ее теле. — Пожалуй. Ты был прав про платье. Аль-Хайтам садится на ее валун. Плащ ей отдать не может, иначе сам околеет нещадно, но поделиться в силах вполне. Поэтому накрывает ее, и сидят они близко-близко, вплотную. …а он все равно посмотрел, увидел ответный ее взгляд и ослеп. Шутка ли. У него слишком мало времени на любезности, да и в выражении своих эмоций он не то, чтобы силен, но сделал все, что смог, и она поняла. Потому что слова, в общем-то, и не требовались. Слова вообще зачастую бывают лишними. — Я тоже, — она отвечает на невысказанное признание, и ему уже не так холодно. — Я… — Не стоит, — она неуверенно кладет голову на его плечо, — я уже поняла. …а он все равно посмотрел, увидел ответный ее взгляд и ослеп. Шутка ли.