Первая и последняя осень с тобой

Сигма шокированно распахнул глаза, не веря услышанным словам. Отправиться лично на встречу с Достоевским? Получается, что Гоголь действительно знал всё с самого начала… — Ты всё-таки смог с ним встретиться… — Сигма и сам удивился ноткам нескрываемой печали в своём голосе. Гоголь в ответ лишь тихо усмехнулся, при этом руки его всё также находились на талии школьника, заставляя того нервно вздрагивать от каждого прикосновения. — Удивлю тебя, птенчик, но нет, я с ним не встретился. — после этих слов Николай на пару секунд замолчал, наблюдая, как по-особенному забавно меняется выражение лица Сигмы. В нем читалось удивление, смешанное с недоверием и сладким любопытством. Поняв, что визави ждёт дальнейших разъяснений, Гоголь добавил: — Однако я знаю, где он находится. — И откуда тебе об этом известно? — стараясь сохранять ровный тон, задал вопрос Сигма. Ответ последовал не сразу. Хоть школьник и не видел лица Николая, однако он чувствовал, как Гоголь уставился в одну точку, не отрывая взгляда, словно глубоко задумался. Неужто размышляет над тем, давать ли правдивый ответ или вновь поддаться своим любимым загадкам, которые только сильнее усугубляют понимание ситуации? Но, к удивлению, победу одержал первый вариант. Гоголь промолвил уже более тихо: — Как я уже говорил, на моей стороне оказался человек со стороны Достоевского. Мы договорились о встрече, и всё шло весьма неплохо: он встретил меня чуть ли не у входа, провел в уединеную комнатку (удивительно, где он только её достал!), а потом начал вылаживать всю известную ему информацию. Однако было кое-что подозрительное в его поведение. — Николай внезапно усмехнулся, будто бы ненароком вспомнил забавную историю. — Знаешь, у него так дрожали руки… — Гоголь резко приблизился к лицу Сигмы, соприкосаясь лицом с его щекой. — Прям напомнил тебя: когда ты волнуешься, твои руки также нервно поддергивают… — Ближе к делу, Николай. — внезапный телесный контакт вызвал не самые приятные ассоциации: Сигма вспомнил свои последние дни в доме Гоголя — от этого к горлу подкатил ком. — Ах, ну и к чему спешка? — будто бы уже совсем издеваюсь, спросил невинным голосом Гоголь, однако всё же он потом продолжил: — После того, как он рассказал всю интересовавшую меня информацию, в особенности нахождение Достоевского, я благополучно покинул комнату. В этот момент на лестнице я заметил очень странных мужчин, идущих с таким выражением лица — явно по душеньку моего милого шпиона. Быстро завернув за угол, мне удалось лицезреть, как они открывают дверь и входят в комнату, откуда я радостно вышел несколько секунд назад. В помещении повисла очень подозрительная тишина, поэтому я решил не пытать удачу, а уйти с этажа и скрыться с толпой. Уже внизу мне повстречались весёлые игроки с картами, а там дальше ты уже всё сам видел. — Значит тогда мы встретились совершенно случайно? — после минутного молчания спросил Сигма. — Именно! Я хотел начать искать тебя после того, как начнут стрелять. Но, видимо, судьба решила распорядиться иначе! — Гоголь весело хмыкнул, быстро проведя ладонью по макушке школьника. — Да и узнать твои разноцветные волосы не так и сложно! — мужчина с лёгкостью обхватывает лиловую прядь, начиная осматривать её, словно видит в первый раз. — Ты достаточно сильно выделяешься на фоне этих гнусных людей, птенчик. Стараясь игнорировать очевидно выводящие на эмоции слова Николая, Сигма задал ещё один вопрос: — Ты знаешь, что стало с тем мужчиной-шпоином? — О-о, очевидно его раскололи уже давно. — Неужели нахождение Достоевского на этом мероприятии… -…было спланировано с самого начала. — увидев, что до Сигмы потихоньку начала доходить вся суть плана Фёдора, Николай удовлетворённо улыбнулся. — Он знал, что мы, получив информацию о его временном местонахождение, попробуем выследить его. Достоевский дал нам возможность окружить себя, однако он ещё с самого начала запер нас в клетке. — Тогда что нам делать дальше? — Не нам, птенчик, а мне. — поймав на себе определённо возмущенный взгляд Сигмы, Николай улыбнулся. — Или ты в таком состоянии собираешься идти на поле боя? — Но… — не дав сказать школьнику и слова, Гоголь прикладывает к его губам указательный палец. — Тише, Сигма, тише. — голос в этот момент стал ниже, он пробирал до мозга костей, вызывая лишь недоверие и страх. — Думаю ты прекрасно понял, что твоё состояние от силы позволяет тебе несколько секунд стоять на ногах. А Достоевский находится на этаже выше. Чего только будет стоить подняться по лестнице — уже ползти будешь! Сигма молчит, ощущая, как закипает в груди от злости, ведь Гоголь прав — в его состоянии, с раненным плечом, он максимум сумеет дойти до конца коридора, и то не факт. Снова это отвратительное чувство беспомощности. Школьник нервно вздыхает, прикрывая глаза. Где-то там, совсем близко, находится Фёдор Достоевский — человек, которого Сигма желал найти всеми фибрами души. Он хотел высказать всё, что думает о нем, вплоть о его влияние на жизнь Гоголя. И теперь к этому желанию добавился страх за жизнь Дазая и остальных детективов. Что с ними? Но больше всего, безусловно, волновало состояние Осаму. Успел ли он сбежать, уйти от этих сумасшедших людей? — Гоголь, — всё же решил спросить школьник. — Да? — с подозрительным энтузиазмом откинулся Николай (а он ведь до сих пор не отпустил Сигму, держал так крепко, словно у того была возможность убежать). — Ты знаешь, как там Дазай и члены ВДА? — Ну и ну, — показалось, что такой вопрос искренне позабавил Гоголя, — я ведь не экстрасенс, птенчик! Но смею предположить, что твоего Дазая Осаму или подстрелили на месте, или он смог сбежать. Такой ответ никак не успокоил, наоборот ещё сильнее заставил занервничать. Нет, Дазай точно сумел сбежать от них! А теперь они сидят и теряют драгоценное время, обсуждая не пойми какую чушь! — Тогда хотя бы объясни, что ты собираешься делать дальше! Однако, в ответ была лишь тишина. Молчание со стороны Николая всегда было не к добру, а следующий вопрос только подтвердил эти мысли: — Сигма, ты ведь вернёшься ко мне? Эти слова, очевидно, за счёт своей резкости и внезапности на мгновение поставили в тупик школьника. Сигма удивлённо распахнул глаза, сразу не поняв, что в виду имел Николай. А после он ощутил неприятную тяжесть на сердце. — Да… — и вновь молчание. Осознавая, что Гоголь ждёт продолжения, Сигма добавил уже более тихим тоном, стараясь сделать свой голос куда более безэмоциональным, чтобы не было слышно его грусти и досады: — Это ведь были условия нашей сделки: после встречи с твоим отцом я возвращаюсь к тебе. — вышло, кстати говоря, достаточно неплохо, он произнёс это чуть ли не машинально, стараясь не вдумываться в собственные слова. Гоголь снова удовлетворённо улыбнулся, как кот, которому налили в миску любое молоко. — Это хорошо, очень хорошо… Я скучал. В этот момент, Сигма пораженно охнул — чужие руки внезапно опустились чуть ниже, оказываясь в области бёдер. И вновь по телу прошлась дрожь. Негодование с ситуации ещё сильнее заставило разнервничаться Сигму, ведь, черт возьми, как он мог забыть, что за человек стоит сзади него?! И вновь в голове один навязчивый, но разъедающий мозг вопрос: почему Гоголь так себя ведёт? Ведь до этого момента всё было достаточно нормально: он его спас, перенёс в безопасное место, помог обработать рану. И всё казалось действительно приемлевым, если такое словно вообще можно использовать с этим мужчиной. Однако всё вновь ушло не в то русло. Сигма понял, что его терпение достигло максимальной точки. — Да может ты уже прекратишь?! — позабыв о всех мерах безопасности, о том, что они находятся чуть ли не под ногами врагов, фактически наплевав на всё происходящее, Сигма прокричал эти так давно копившиеся на сердце слова. — Чего тебе опять не хватает?! Можешь хоть раз повести себя как нормальный человек?! Поразительно, но Гоголь прекратил свои отвратительные попытки домогательства, замерев с поистине удивлённым лицом. Сигма ощутил, как со лба начала скатываться капля пота, как его уже мокрые ладошки начали трястись, а горло начало неприятно гореть, гореть как его эмоции, которые копились на протяжении всех этих долгих недель, начиная с его попадения в дом Гоголя, заканчивая встречей с Дазаем. Ему надоело ощущать себя жертвой, человеком, который даже не может вспомнить своего детства, которым пользуются из-за его незнания. И даже сейчас он слаб! Но теперь осознание этой слабости вызывает лишь одно желание — сражаться. Сражаться за свою маму, за Дазая Осаму, с которым Сигма впервые смог почувствовать свою значимость, за свой дом. И видеть этого насквозь прогнившего Гоголя он не желал! — Я ведь сказал, что вернусь к тебе. Тогда делай со мной всё, что хочешь. Но сейчас ты рискуешь не просто жизнями моих товарищей, а нашими собственными! И ради чего это всё?! Чтобы удовлетворить своё мерзотное эго? Или обрести то, что никогда от тебя не уйдёт, как было с твоим отцом? — последнее предложение, очедивно, было лишним, но Сигма закончил свою речь ещё более опасным вопросом: — Это ли ты готов назвать любовью?! Следом за криком последовал приглушенный кашель. Сигме казалось, что в этот момент из его груди выпрыгнет сердце, а дыхание настолько сильно участилось, что школьник невольно вспомнил тот самый роковой день, когда он пытался добраться до своего дома. Глаза начали слегка слезиться. А Гоголь молчит, и теперь на его лице пропал какой-либо намёк на улыбку. Сигма замёр в пугающем ожидание. Спустя несколько секунд, Николай отпускает школьника, и тот, по инерции, тут же опирается спиной о стену, впоследствии приняв сидячее положение. В этот момент показалось, что свет от фонариков стал чуть слабее. Николай внимательно смотрит на Сигму, а тот пытается сделать всё возможное, чтобы в его ответном взгляде читалось как можно больше упрека. Больше не молчать не собирается. Очевидно уловив этот укор, Гоголь еле слышно усмехается, но улыбка эта отличалась от его прошлых — в ней появилось что-то нервное, словно так долго строящаяся маска начала давать трещину, которую заделать обычным притворством стало уже невозможно. Быстро окинув ранненое плечо серьёзным взглядом и убедившись, что с ним всё в порядке, Николай внезапно присаживается напротив Сигмы, который только-только пришёл в себя от собственных выкриков. Но взгляд визави был полон предубеждения и злобы, и выглядел Сигма в этот момент как кошка, готовая в любой момент раскрыть свои когти и ринуться в бой. Такое сравнение крайне сильно понравилось Гоголю. — Знаешь птенчик, — начал чуть более холодным тоном Николай, — а ты вырос. В этот момент Гоголь резким рывком приподнимает край своей рубашки, делая оголенной область живота. Пользуясь секундым замешательством Сигмы, тот хватает его за руку и прикладывает ладонь визави к левой подвздошной стороне живота. И только сейчас парень заметил достаточно большой шрам, который только успел покрыться корочкой. Это была именно та рана, которую Сигма оставил Николаю во время своего побега. Она выглядила очень болезненно. — Именно в этот момент, — Гоголь явно говорил про тот самый день побега, — я понял, что в кое-чем ошибался насчёт тебя. Хватка Николая в этот раз была слабой, но отчего-то Сигма не хотел убирать своей руки. Что-то необычные читалось в этом одиноком зелёном глазе. Что-то искреннее. — Я понял одну вещь: чем больше тебя ломаешь, тем сильнее ты становишься — это заставило меня посмотреть на весь наш роман с другой стороны. Эта сторона крайне сильно привлекла меня, я увидел в ней нечто знакомое, словно вновь вернулся в беззаботное детство, когда мы только познакомились, когда передо мной предстали эти задумчивые серые глаза. Сигма ощутил, как в голове что-то стрельнуло. Свободной рукой он касается своего лба, а перед очами начали складывается одновременно настолько близкие, но максимально незнакомые образы из снов: первое знакомство, разговоры о книгах, о звездах. Неужели они настолько сильно потеряли себя? Хоть сейчас Сигма не хотел вглядываться и искать в взоре Николая нечто сокровенное, он ощущал всем телом, насколько этот взгляд был испытующий. Какой реакции он ожидает? Что он, Сигма, вновь поломается, не сможет вымолвить и слова? Посмотрев ещё раз на шрам, который школьник старался касаться лишь подушечками пальцев, он внезапно осознал одну вещь: рану Гоголь получил не тогда, когда Сигма решил сбежать из его дома, а тогда, когда он забыл его. Что же происходило все эти томящиеся несколько лет? Что хранится за этой лицемерной маской? Как же он желал это знать… Осознавая, что их конфликт не сможет придти хоть к какому-то компромиссу, Сигма делает глубокий вдох, пытаясь избавиться от всех негативных мыслей. Сейчас не время выяснять отношения. Не здесь и не сейчас. — Николай, — стараясь говорить максимально спокойно, Сигма осторожно начинает поднимать свою руку, — как-бы не была глубока эта рана — со временем она заживёт, но вот прекратиться ли боль здесь, — медленно прикасаясь к чужой грудной клетке, школьник остановил свое внимание на области, где расположено сердце, — я не знаю. Гоголь молчит, а Сигма старается не поднимать на него глаза. А Гоголь смотрит, внимательно смотрит, с очевидным интересом, за которым скрывается нечто большее, чем обычное любопытство. — Разве не думаешь, что рано или поздно созданный тобой лживый образ рухнет? Ведь настоящие чувства и эмоции, которые ты так долго прячешь в глубине своего сердца, всё равно дадут о себе знать? Я не пытаюсь переубедить тебя поменять свои взгляды и цели, я лишь хочу, чтобы ты пересмотрел их. — Сигма на секунду замолкает, стараясь подобрать правильные слова. — Гоголь, так ради чего ты сражаешься? И после этого, в очередной раз, повисло молчание. Сигма всё же решает поднять взгляд на Николая, а тот в свою очередь достаточно резко отстраняется от него, при этом юноша продолжал держать свою руку на весу, не до конца осознавая, что Гоголь напротив уже не сидит. А рука будто запомнила эту нервную пульсацию сердца и сама неосознанно начала трястись. — Я сражаюсь за свою свободу. — так же неожиданно промолвил Николай. А после он одним быстрым движением снимает со своего лица замысловатую маску, делая полностью открытым второй глаз. Николай ни на секунду не спустил своего чуткого взгляда с Сигмы, вызывая ещё больше смятения. — Но как ты её достигнешь?! — вновь перейдя на повышенный тон, воскликнул школьник, а после, даже не дав Гоголю открыть рот, тот продолжил: — Неужели она действительно будет заключаться в убийстве этого неугодого Достоевского? Слишком смешанные эмоции отразились на чужом лице. Что хотел сказать Гоголь? Почему молчит? Неужто он и сам до сих пор не смог найти ответ на этот вопрос? Сигма вновь попытался встать, но ноги словно и в прям стали ватными, не позволяя простоять на месте и нескольких секунд. Внезапно, весь этот сумбурный и странный разговор прервал достаточно громкий выстрел. Николай даже не двинулся с места, а Сигма удивлённо отпрянул в сторону. Выстрел, очевидно, прозвучал не на этом этаже, но можно было без проблем предположить, что доносился он с этаже выше. Выстрел мгновенно вернул в чувство Сигму, напоминая о том, что Достоевский, предположительно, находится как раз таки на том этаже. По телу прошлись мурашки. Беспомощно сожмурив глаза, школьник сжал пальцы к ладоням. Он ничего сейчас не сможет сделать, остаётся лишь просто тихо сидеть на месте. Уловив смирившиеся выражение лица Сигмы, Гоголь, впервые за всё это время, тяжело вздыхает. — Привязанность к Достоевскому с каждым днем сильнее и сильнее гложит меня. Только так я смогу избавиться от этих чувств. Это единственный мой выход, который позволит мне стать свободным. — в этом тоне не было той типичной наигранности, с которой Гоголь обычно вел подобного рода беседы. Появилось нечто иное, такое живое, настоящее, а самое главное — оно не пугало, не казалось чем-то сумасшедшим. Голос стал таким отчаянным, словно начал молить о спасение. Но не успел Сигма в очередной раз сделать какие-либо выводы, как Гоголь вновь присаживается к нему, а после, достаточно легким движением руки, он притягивает к себе лицо школьника. Секунда, и Сигма ощущает на своих губах лёгкий поцелуй, который не продлился и десяти секунд. Пораженно распахнув глаза, парень смотрит на Николая, который как ни в чём не бывало отстраняется. Прежде Сигме не доводилось видеть этой простоты и непринуждённости в действиях Гоголя. Губы у школьника были сухими, обветренными, все в трещинах, но именно сейчас они словно стали мягче, так спокойно запоминая эту мимолетность в поцелуе, что заставило Сигму озадаченно к ним прикоснуться. А тем временем Гоголь достал из кармана брюк уже знакомый пистолет. Он быстро начал проверять количество патронов, при этом с каждой секундой теряя те удивительные и не типичные человеческие черты лица. Он сардонически ухмыльнулся, а в глазах вновь появились искорки безумия. Недавно открытый глаз будто начал покрываться этим темнотой и смутой, но что-то не позволяло ему полностью поддаться этому искушению, что-то в нем ещё не прекратило гореть. — Ну что же, птенчик, я пойду. Оставайся здесь, закрой за мной дверь и не высовывайся. Обязательно принесу тебе какие-нибудь трофеи! Как насчёт пальцев? — но Сигма ничего не отвечает. — Так уж и быть, поищу что-нибудь более эксклюзивное! И заодно передам «привет» твоему Дазаю, если он, конечно же, ещё будет жив! А потом, даже не посмотрев на Сигму, он покидает комнату. Но что-то в глубине души говорило, что Николай просто попытался поскорее сбежать. Сбежать от внезапных дискуссиях в голове, которые неожиданно начали противиться желаю прикончить собственными руками отца. Но разве есть другой выход? Гоголь считал, что нет… А Сигма не может даже и слова вымолвить, настолько он был удивлён всем этим событиям, которые только и успевали сменять друг друга. Он не может сдержать неприятную дрожь по всему телу, а потом взор его падает на теперь одиноко лежащую маску, так долго скрывающую истинное лицо Николая.

***

— Ну и ну, и сколько ещё мне здесь сидеть? Может мистер-загадка хотя бы соизволит повернуться ко мне лицом? — недовольно процедил Дазай, вглядываясь в человека, сидящего спиной напротив него. Но ответ была лишь тишина, а стоящий рядом мужчина демонстративно поправил висящий на плече пистолет. Дазай на это лишь иронично хмыкнул. Ещё раз окинув комнату, в которую его благополучно затащили те четверо мужчин, изучающим взглядом, Осаму отметил полное отсутствие электричества в помещении. Вокруг было расставлено большое количество свечей, от которых исходил неприятный и даже в какой-то степени усыпляющий оранжевый свет. Так как на улице шёл достаточно сильный дождь, каждое окно было крепко-накрепко закрыто, за счёт чего в комнате было неимоверно душно. Само помещение по интерьеру было скудным: огромный стол по середине комнаты, за которым сидел так называемый «мистер-загадка», по бокам были расположены пустые книжные шкафы, рядом с ними находились достаточно новые темные диванчики, за которыми также восседали вооруженые мужчины, и небольшой стул около стола, где усадили и связали по рукам и ногам Дазая. Детектива не пугала ситуация, в которой он оказался, наоборот, ему казалось это всё крайне забавным, хотя пару побоев на руках, а также синяки на пол лица не приносили как такогово удовольствия. А пистолет, который находился не пойми где, тоже усугублял ситуацию. Но Дазай решил повременить и лишь наблюдать, как будут складываться дальнейшие события, учитывая, что его противник оказался достаточно молчаливой персоной. Или он просто так игрался? Насмехался над ним? От этих мыслей Осаму и сам едко усмехнулся. Он не знал, насколько долго здесь сидел, но предположительно не так и много должно было пройти времени. Дазай не сомневался, что они ждут кого-то конкретного, они специально тянуть резину, что даже сидящий на диване мужчина достал из кармана куртки пачку сигарет и закурил одну. В помещении сразу запахло табаком. А вот зачем они притащили его смотреть на всё это сомнительное зрелище — любопытный вопрос. Уж точно всё походило на издевку. Не успел Дазай выдать неодинарную шутку в адрес немногоречивого противника, как за дверью внезапно послышался чей-то громкий голос. Он был похож на мольбу, словно человек окончательно потерял надежду на спасение, уже опускаясь на колени перед врагом и прося пощады. Голос был хрыплым, человек по ту сторону двери кричал так сильно и отчаянно, что до Дазая даже дошли некоторые слова: — …у меня есть семья! Прошу, я сделаю всё, что вы скажете! Умоляю! Он заставил меня, угрожал! Я не хочу… — а после на весь этаж раздался оглушительный выстрел, за которым последовал небольшой толчок о пол — это, безусловно, упало тело. — Так и надо этой лицемерной крысе Сато. — сказал закуривший мужчина, с неподдельным удовольствием глядя на дверь. Дазай никак это не прокомментировал, однако нахождение ещё одной группы людей в коридоре не обрадовало. Кажись, их куда больше, чем казалось. Осаму слегка нахмурился, прикидывая их возможности в этом бою: остальные ребята, которые защищают гостей на нижнем этаже, имеют достаточно много преимуществ. Куникида, к примеру, отличный стратег, он явно уже придумал план, как спрятать и укрыть людей от возможной атаки, Танизаки достаточно ловкий и эмпатичный юноша, в случае паники среди людей он сможет их успокоить, а Акико является очень профессиональным врачом, да и на подмогу уже должны были выехать службы, значит ликвидировать вооружённых на улице они смогут. Но вот в самом здании точно возникнут проблемы. Улыбка на лице Дазая начала меркнуть, и он решил ещё раз осторожно осмотреться по сторонам. Теперь не было сомнений, что главная часть представления началась. Прошло несколько минут. Голоса за дверью стихли, а после совсем начали отдаляться, что было очень не вовремя. Сидящий за столом человек так не проронил и слова, а мужчины, сидящие на диванах, уже начали вести какой-то глупый разговор о алкоголе. В помещении заметно начало витать напряжение. Каждый понимал, что сидят и бездействуют они по той причине, что ждут главных гостей спектакля. Неожиданно, в совершенно пустом коридоре послышалось сразу несколько шагов и уже знакомые голоса начали приближаться к двери. — Какая честь! — резко дверь распахнулась. — Меня аж у самой лестнице встретили! — на пороге стоял никто иной, как Николай Гоголь, радостно крутящий пистолет в руке. Сзади него стояли двое мужчин, которые, если опираться на их голоса, как раз таки и разобрались с тем самым Сато. Остальные вооруженные, как только услышали лучезарный голос Николая, тут же подорвались со своих мест, направляя дуло пистолета примяком на незванного — или всё же званного? — гостя. Но следующее действие удивило даже Осаму: — Опустите оружие, — приказным тоном сказал человек за столом, и все тут же повиновались. Гоголь довольно улыбнулся, пройдя в глубь комнаты. Остановившись около стула, где сидел Дазай, он окинул его крайне насмешливым взглядом, по которому так и читалось: «Выглядишь отвратительно, детектив». Но Дазай не обратил внимание на такой надменный жест, ведь человек за столом внезапно развернулся к ним лицом. Бледная кожа, синяки под глазами, обкусанные губы, темные глаза и волосы, пустой взгляд, небольшая книга, находящаяся в таких же мертвецко-бледных длинных пальцах — это был тот самый Фёдор Достоевский, который успел навести суеты и смуты в жизни как и Дазая, так и самого Гоголя. Какие цели он преследует? Чего хочет достигнуть? Так или иначе, его спокойная, но крайне самоуверенная улыбка говорила одно: всё идёт по его плану. — Вот мы и встретились, отец. — сказал Гоголь, делая быстрые шаги к столу. — А ты всё такой же громкий, Николай. — ответил флегматично Достоевский, призывая жестом руки подать Гоголю стул у одного из помощников. Однако Николай даже бровью не повёл. Оказавшись напротив Достоевского, он пристально начал всматриваться в его лицо, словно уже пытаясь найти ответы на все интересующие его вопросы. Но, видимо, не найдя в этих бездушных глазах хоть каплю света и истины, он неожиданно направляет на его лоб пистолет. — Как же я ждал этой встречи, мой дорогой друг.

***

Сколько прошло времени? Сигма не знал. Он молча сидел всё у той же стенки, подперев к груди колени. Боль в плече постепенно спадала, но любое резкое движение вызывало максимальной дискомфорт, поэтому парень старался без надобности даже пальцем не двигать. Как и попросил Гоголь, Сигма запер дверь на ключ, заодно и выключив фонарик. Совсем скоро он привык к темноте, без проблем видя перед собой всё также лежащую на своём месте маску Николая. Но с каждой минутой юноша ощущал, как тело подаётся усталости, а глаза предательски начинают слипаться. Положив голову на колени, Сигма позволил себе немного расслабиться, однако бдительности он не терял, не прекращая вслушиваться в пугающую тишину. В такие моменты хотелось ни о чем не думать, просто отключить голову и все мысли. Иногда всё же всплывали образы из прошлого: школьные будни, разговоры с матерью за столом, любимая комната, стол, на котором Сигма хранит множество фотографий, и сразу же вспонимается то самое детское фото с покойным отцом. Отец… Почему же ты не о чем не рассказал? Как ты познакомился с этим Достоевским? Что вас связывало? Кем вы были друг другу? И все эти вопросы теперь уходили в никуда. Да, теперь поздно что-либо спрашивать. Поздно отдаваться этим сладким воспоминаниям. Сигма прикрывает глаза, а в голове остались лишь три слова: «Надо жить настоящим». Да, прошлое не изменить, но можно сделать многое в настоящем. Эти мысли грели душу. Видимо Сигма всё-таки немного задремал, так как он не сразу понял, откуда начали доносится чьи-то громкие шаги. В недоумении открыв глаза, он увидел через маленькую полоску под дверью какой-то крайне яркий свет. Однако последоваший за этим разговор окончательно разбудил школьника: — И чё? Думаешь, что он реально где-то на этаже здесь будет? — Ну раз сказали тут искать, то будет. Широко распахнув глаза, Сигма смог без проблем уловить суть разговора этих людей — они кого-то ищут, и есть вероятность, что именно его. Но откуда им знать, что он находится именно на этом этаже? Стараясь не подаваться панике, школьник быстро нащупал лежащий рядом ключ. Была хотя бы небольшая вероятность, что дверь эту мужчины открыть не смогут. Только если попробуют выломать. Но не будут же они каждую закрытую дверь с петлями вырывать? Но настороже следовало оставаться. С каждой новой остановкой, где неизвестные проверяли двери, шаги становились всё ближе и ближе. Сигма ощущал, как бешено колотится его сердце, а пот уже десятым ручьем начал скатываться по спине и лбу. Момент икс настал достаточно быстро. Оба остановились напротив комнаты, где находился школьник. Мужчины говорили о чем-то своём, видимо вообще не относясь к делу с серьёзностью. Свет от фонарика уже полностью попадал в комнату, поэтому школьник, прижавшись спиной к стене, закрыл рот двумя руками и замер. Один из преступников хватает ручку двери и резко опускает её вниз. Очевидно, что дверь осталось закрытой. Ещё парочку раз поддергав ручку вверх-вниз, мужчины недовольно вздохнули, а после двинулись дальше вдоль коридора. Сигма неслышно выдохнул. Чем дальше шли неизвестные, тем слабее становились их голоса. Сигма внимательно слушал их бессмысленный разговор, но уже совсем скоро они отдалились настолько сильно, что лишь где-то там вдалеке доносились какие-то обрывки их бессвязной речи. Полностью успокоившись, парень попытался проанализировать всю сложившуюся ситуацию: Николай ушёл примерно десять минут назад, однако наверху ни слуху, ни духу, что может говорить о том, что Гоголь, пока что, вступил в мирный разговор. Но где Дазай? А как остальные сотрудники Агентства? На улице ведь до сих пор должны находиться эти вооруженные люди, но единственное, что доносилось с оттуда — это громкие удары дождя о железное основание оконных отливов да еле слышимые раскаты грома. А сейчас на голову свалились неизвестные мужчины, которые ищут его явно не с добрыми намерениями. Сигма понимал, что если они смогут определить его местоположение — то всё пропало. Он сможет от силы пробежать весь коридор, но он ведь даже не успел изучить этот этаж. Чисто из любопытства, юноша попробовал вновь подняться на ноги — тело мгновенно начало ломить, а ноги дрожать как осиновый лист на ветру, хотя в этот раз ему удалось устоять на месте. Видимо, роль тут сыграл непосредственно появившийся в момент страха адреналин. Или Сигма просто успел набраться сил. В том или ином случае, он все ещё ощущал себя очень слабо. Но даже не успев должным образом насладится своей маленькой победой, школьник услышал, как на весь коридор один из мужчин закричал во весь голос: — А раньше сказать было нельзя?! От такого выкрика Сигма аж обратно присел на пол, сразу навострив уши. — Ты куда-то спешишь, понять не могу? — таким же громким, и достаточно злым, тоном ответил другой. — Да мы могли бы сразу забрать эту дряную связку ключей и осматривать и те, и те комнаты! Морока одна, тьфу! — Да не ори ты, на весь этаж тебя слышно! И если до этого сердце Сигмы было готово в любой момент выскочить из груди, то сейчас оно и вообще остановилось. Они собираются проверять и закрытые помещения? Вот теперь он точно влип. Сделав глубокий вдох, Сигма осторожно переместился от стенки к самой двери, чтобы лучше слышать чужой разговор, хотя мужчины перешли на уже более пониженные тона. -…к Джину, а там разберёмся. — Пусть сам проверять тащется, а то мы ему… — Идиот, это наша работа. — Я тоже хочу на диванчиках сидеть и ничего не делать. — В следующий раз… А потом в один момент голоса просто напросто стихли, и теперь Сигма лишь слышал свое собственное дыхание и ощущал, как томно поднимается и упускается его грудная клетка. Теперь действовать было необходимо быстро и незамедлительно. Скорее всего, эти люди отправились наверх, чтобы забрать ключи у этого ненастого Джина, который ещё до этого преследовал Сигму, когда ему с Дазаем пришлось разменутся. Персона не из приятных, поэтому будет плохо, если он решит составить компанию этим двоим. Было ли у них с собой оружие? С большей вероятностью, да. Значит единственный вариант — это бежать. Но как, черт возьми, он планирует это провернуть, если пару минут назад только-только на ноги встал? Может попробовать скрыться в одной из открытых комнат? Но не создаст ли это много шума? Можно было попробовать каким-нибудь образом создать гул в одной части коридора, а самому бежать в другую, но на это нужно было много сил. Да и не понятно, выйдут ли эти люди с той стороны, где и начинали. Значит придётся всё-таки бежать. Ох, как же не нравилась вся эта ситуация Сигме. И почему это произошло после того, как Гоголь ушёл на разговор с Достоевским? Нащупав рядом ключ, Сигма медленно вставляет его в замочную скважину. Благо, дверь была новой, поэтому открыть её получилось практически бесшумно. В коридоре стояла гробовая тишина, лишь изредка доносился вой ветра с улицы, но балкон, через который Николай помог ему забраться на этаж, явно находился далеко. Стараясь как можно скорее осмотреться, Сигма попытался сделать шаг вперёд. По телу словно прошёлся заряд молнии, и парень чуть не издал болезненный стон, однако он успел вовремя закусить губу, одновременно с этим схватаясь рукой за раненное плечо. Это было действительно плохой идеей, но другого выбора не оставалось. Оперевшись целой стороной тела о стену, Сигма медленно поплелся вдоль коридора. Но куда он идёт? Вдруг оттуда и будут выходить эти люди? Может всё-таки попробовать укрыться в какой-нибудь комнате? Но тогда придётся проверять чуть ли не каждую дверь. Огромная волна эмоций прошлась в этот момент в голове Сигмы. Ситуация казалась крайне безнадёжной, ведь бежать было некуда, а с каждой секундой он теряет всё больше и больше золотого времени, которого и так оказалось впритык. Гоголь в очередной раз оказался прав, говоря о том, что он, Сигма, уже будет ползти, когда окажется около лестницы, хотя в случае школьника этот момент настал ещё быстрее. И сейчас парень не мог понять, что его больше злило в сложившейся ситуации: то, что он даже нормально не может пройти и двух метров или то, что слова Николая имели достаточно огромный смысл. Гоголь… Добрался ли он до Достоевского? Тишина наверху действительно пугает. Но сделав глубокий вдох, Сигма всё же принимает окончательное решение — он попробует найти хотя бы одну открытую комнату и укрыться там, пока эти люди не начнут разбираться с закрытыми помещениями. Собрав последние силы и волю в кулак, парень медленно, но достаточно уверенно двинулся вперёд по коридору. Определённо прошло уже больше двух минут, прежде чем Сигма сумел найти приоткрытую дверь, ведущую в полностью заставленную мебелью комнату. Ноги дрожали, а пульс уже давно привысил норму, что вызывало у юноши небольшое головокружение, но в пространстве он ориентировался более, чем хорошо. С каждым новым шагом волнение нарастало с ещё большей прогрессией, ведь неизвестные мужчины до сих пор не появились в поле зрения, что Сигме уже начало казаться, что он слышит с разных сторон множество шагов, но как только он останавливался — всё замолкало. Но вот теперь он стоит напротив двери, всматривается в пустые шкафы-шахматки и столы и чувствует небольшое облегчение. Сразу же закрыв за собой дверь, он проходит, или даже уже в вползает, в глубь комнаты и тут же совершает осторожный поворот в сторону, мгновенно найдя укромное место между двумя шкафами на углу. Ноги держали его из последних сил, поэтому он сразу же обхватил деревянное основание шкафов, медленно присаживаясь на пол. Теперь ему остаётся только ждать…

***

Достоевский с совершенно спокойным выражением лица смотрит на оказавшийся около его лба пистолет, и кажется, что ситуация ни капельки не пугает его. — Как же неприлично, Гоголь. — сказал в своём непринуждённом тоне Фёдор, не отрывая взгляда от Николая, который, очевидно, из последних сил держался, чтобы не выстрелить в эту натворившую слишком много дел голову. — И это всё, что ты хочешь мне сказать, спустя столько лет разлуки? — Гоголь скалиться, при этом улыбка на его лице становится ещё более безумной. И в ответ Достоевский тоже улыбается, по-особенному улыбается, однако в улыбке этой не читалось и грама тепла, лишь хладнокровность и чопорность. — Ты ведь сам от меня ушёл, Гоголь. — и в этот же момент последовал громкий выстрел. Дазай, нахмурившись, выглядывает из-за спины Николая, фокусируя свой взгляд на лице Достоевского. Кто-то из мужчин сразу же подскочил со своего места, и могло показаться, что они испугались за своего хозяина, но первая мысль, которая появилась в их голове: «А кто же тогда деньги заплатит?». Но не успели они даже пойти к столу, как тут же появляется в повелительном жёсте «стоять на месте» бледная ладонь. Один из вооруженых всё же успевает окинуть Достоевского недоверчивым взглядом, и встречается с его самодовольными глубокими глазами. Пуля врезалась в стенку, пролетя в нескольких миллиметрах от головы Фёдора. А тот всё также продолжал сидеть с безразличным выражением лица, будто он был уверен в том, что Николай промахнется. Или он не промахнулся? Гоголь, словно ожидая такой реакции, ещё сильнее улыбнулся. — Так и будем говорить загадками, отец? — промолвил он в крайне надменной форме, при это делая резкий разворот назад. Он внимательно посмотрел на Дазая, словно пытаясь одним лишь взглядом что-то сказать ему. В ответ детектив с любопытством приподнял бровь, будто бы в этом немом разговоре Гоголь умудрился рассказать весь свой истинный план. Истина… В чем же она заключалась? И та ли правда, которую желал узнать Николай, была и в самом деле истиной? В конечном итоге, Гоголь, развернувшись, всё-таки присел за предназначенный для него стул. Закинув ногу на ногу, он слегка наклонил голову вниз — в его глазах отразился неравнодушный интерес. — Я хочу знать, что ты затеял, Достоевский. А тот в ответ усмехнулся, да так нагло, как самодовольная крыса, удачно укравшая из мышеловки кусок сыра. Даже Дазаю не надо было видеть его лица, чтобы понять эти прогнившие насквозь мысли: «Неужели ты думаешь, что находишься в том положении, чтобы задавать мне эти глупые вопросы?» — Гоголь, расскажи мне: что ты чувствовал, когда убивал его? На мгновение повисло молчание. Оно длилось не более тридцати секунд, хотя казалось, что оно тянулось крайне долго, словно украденный из мышеловки сыр начал тянуться из разные стороны, расплавившись по полящими лучами солнца. — Что? — единственное, что вымолвил Гоголь, как ребёнок, не понявший вопроса родителя. — А когда убил ту несчастную женщину, чтобы забрать её дом? — будто даже не услышав чужого возгласа, продолжил Достоевский. — А моих милых прислужников? Чувствовал ли ты сочувствие? Жалость? А может злость? Печаль? — Эти люди сами выбрали такой путь. — скрестив руки на груди, всё-таки ответил Гоголь, слегка оперевшись назад, что даже передние ножки стула поднялись вверх. — Даже тот парнишка, помогавший тебя во время твоей позорной практике в университете? — Он предал меня. — Ну просто прелестно. Николай противно улыбнулся, и появилось ощущение, что его прилюдно начали отчитывать. А Дазай при этом уловил, что Достоевский начал переводить тему в совершенно другое русло, легко переключаясь с себя на Николая. Или он пытался вызвать какие-то определённые эмоции у Гоголя, чтобы впоследствии ловко манипулировать им? В том или ином случае, пока что ворошение прошлого особо не действовала на Гоголя. Хоть слова о неком предателе, который, скорее всего, являлся убитым Иваном Гончаровым, чьё мёртвое тело несколько лет назад нашли в каком-то водоёме (Сигма доложил действительно очень интересную информацию о прошлом Николая), немного разозлили Гоголя, тот уже через несколько секунд разразился смехом. — Так-так-так, неужели искать чужие скелеты в шкафу более интересно, в отличие от поиска своих? — внезапно Гоголь опускает голову вниз, будто бы о чем-то задумавшись. Замолчав на несколько секунд, Николай также резко поднял взгляд на Фёдора — показалось, что в его зелёном глазе заиграли искры, от уже давно погасшего огня. На эти слова последовало молчание, а после, сделав вид, что он даже их не слышал, Фёдор продолжил: — И что же ты собираешься делать с Сигмой, когда убьёшь меня? Прикончишь где-то в подворотни? А вот это, очевидно, было лишним. Даже Осаму навострил уши, хотя казалось, куда дальше. Странная связь Достоевского и отца Сигмы до сих пор оставалась загадкой даже для самого Гоголя, который, как думалось, знает достаточно много. — Или ты действительно надеешься на счастливый финал этой до глупости детской романтики? — это всё, безусловно, походило на издевательство: Достоевский не давал точных ответов, наоборот задавал заводящие вопросы, словно он просто проверял на упругость нервы Николая, или просто игрался с ним, как хищник, который с каждой секундой всё сильнее и сильнее поджимал к углу стенки жертву. — Признаюсь, это меня удивило. Двое мужчин, как никак, но знаешь, — улыбка на чужом лице стала ещё мрачнее, — это даже сыграло на руку лучше, чем ожидалось. — Не знал, что ты так извращен в своём понимание, отец. — как-то слишком невинно посмеялся Николай, словно он и не слышал тех слов. — Но вот насколько ты извращен… — Гоголь, не отпускавший не на секунду пистолет, вдруг резко встаёт со своего места. Что-то было странное в поведении Николая. Дазаю показалось, что тот стал более спокойным, однако его прежняя наглость, самодовольствие, лицемерная улыбка и безумные глаза оставались на месте, находясь в каком-то непонятном диссонансе с другими бушующими эмоциями, словно то, что копилось внутри долгими годами, готово было вырваться в любой момент наружу. Осаму, безусловно, обратил внимание, что тот пришёл без своей любимой карты на глазу, но было ли действительно только в ней дело? Как простая карта могла так сильно влиять на человека, чуть ли не разделяя его на две личности? Если бы оказалось, что эта несчастная карта была маятником в мировоззрение Николая, которая помогала вовремя скрыться и убежать от всех проблем, то всё бы оказалось таким сумбурным. Но Дазай был уверен, что всё не так просто. — Как наивно думать, что ты сможешь вновь влезть в мою голову! — Гоголь делает несколько шагов назад, при этом он едва ли не подпрыгивал на месте, заставляя чуть ли не десяток глаз двигаться следом за ним. — Ты ведь хотел поговорить, иначе не позволил мне так спокойно войти сюда! Фёдор прикрывает глаза, а после он, следом за Гоголем, встаёт со своего места. — Всем покинуть комнату в течение минуты. Все вооруженные мужчины тут же безоговорочно следуют приказу, подрываясь со своих мест. Кто-то сразу рванул из комнаты, не желая находиться в этом дурдоме и секунды, а кто-то плелся слишком медленно, будто разговор Достоевского и Гоголя был каким-то бесплатным потешным кино, финал которого был настолько непредсказуемый, что даже не хотелось покидать эту душную комнатку. Однако все же один оставшийся из них остановился и промолвил: — А с этим что? — указав пальцем прямиком на Дазая, все обратили свой взгляд на Достоевского. — Он наш милый гость, — начал в каком-то слишком наиграно мягком тоне Фёдор, хотя появившаяся на долю секунды едкая улыбка говорила всё за себя. — он составит нам компанию в нашем скромном чаепитие. Дазай аж иронично усмехнулся, уже не зная, что забавляет его в этой ситуации больше всего: то, насколько лицемерно звучали в его адрес слова противника или то, что в их комнате даже и не пахло каким-то либо намёками на чайные посиделки. Что за перформанс они собираются здесь устроить? Всё это походило на какую-то безрассудную игру, где каждый пытается надавить друг на друга, при этом выйдя в победители. Что в голове этого Достоевского? Ради чего он устроил весь тот террор, в результате которого уже пострадало несколько людей? Что им движет? После последней встречи с Дазаем, он скрылся в тени и решил показать себя именно сейчас, словно он только и ждал появления Николая на сцене. Видимо, игра начала подходить к концу, превращаясь в открытое сражение. Дверь закрылась практически бесшумно, и куда делась целая толпа вооруженых мужчин — было страшно представить. Даже Дазай не мог предположить — двинуться ли эти люди вниз или останутся ошиваться где-то рядом. Местонахождение Сигмы для детектива всё ещё оставалось неизвестным, но что-то подсказывало ему, что без вмешательства Гоголя тут не обошлось. — Как интересно. — подытожил мысли Дазая Николай, начиная вальяжно расхаживать по комнате. Достоевский молчит, не отрывая взгляда от визави. И пугали даже не его выразительные глаза, а то, что он до сих пор не принял каких-то серьёзных действий. Быть не может, чтобы вся его мощь заключалась в запугивание вопросами, которые даже больше злили, чем вызывала трепет на сердце. — Я жду ответы! — промолвил Николай, на что получил весьма непонятную реакцию: Достоевский вновь прикрыл глаза и после покачал головой из стороны в сторону. — Слишком сильно спешишь, Гоголь. — Так чего ты ждём? — Не чего, а кого. — также спокойно произнёс Фёдор, заставляя Николая застыть на одном месте около Дазая. Они перекинулись быстрым взглядом, словно и в самом деле могли общаться телепатически. Оба явно не оценили этот холодный тон со стороны Достоевского. — И кого же мы ждём? — осторожно поинтересовался Гоголь, наблюдая, как Фёдор садиться обратно за свой стол. — Кое-кто из моих помощников доложил, — начал медленно Достоевский, — что один крайне занимательный парень часом ранее сумел сбежать с нижних этажей на этаж под нами с помощью недостроенной пожарной лестницы. Это звучит очень любопытно, не находите? Очевидно, что даже Дазай понял о ком идёт речь. И сейчас на его лице пропали любые намёки на веселье. А Гоголь тем временем недоверчиво нахмурился, сильнее сжав пистолет. Фёдор довольно улыбнулся. — Думаю вы не откажитесь, если к нашему чаепитию присоединиться ещё один человек. Сигма, в очередной раз, позволил себе впасть в полудрем, и поэтому, услышав крайне громкие голоса со стороны коридора, тут же дёрнулся на месте, чуть не задевав рядом стоящий стол. «Неужели они пришли?» — первая мысль, которая возникла в его голове. Но отчего-то парню показалось, что голосов стало в разы больше. Будет очень некстати, если они начнут коллективно проверять все комнаты. Однако всё же было странно, что они все безоговорочно решили, что он всё ещё находится на этом этаже. Сыграл ли тут роль человек, который преследовал его во время побега? Ведь он единственный видел, в каком состоянии находился он, Сигма. Почувствовав достаточно неплохой прилив энергии, юноша осторожно пытается встать на ноги, при этом прислушиваясь к приближающимся шагам. Их определённо было больше, чем два человека. Прижавшись всем телом к стенке, оставалось только ждать дальнейших действий этих преступников. Но что делать, если они зайдут в эту комнату? С каждой секундой волнение нарастало всё больше и больше, и Сигме уже начало казаться, что с такой ежеминутной паникой он скоро будет выходить из этой комнаты седым, хоть его волосы и так были белыми, но они, как раз таки, отдавали белоснежным оттенком, нежели серым. Внезапно Сигма слышит, как дверь в его комнату резко открывается. Это произошло настолько неожиданно, что он даже не успел испугаться, просто шокированно замер на месте, словно каменная статуя. Повисло до жути странное молчание. Человек, открывший дверь, просто стоял на ровном месте, не проходя в комнату. — А если открыта? — вдруг сказал крайне противный скрипучий голос, да в таком надменным тоне, будто он делает кому-то одолжение. — Да значит иди дальше! — прикинул второй неизвестный и тут же наглый мужчина покидает комнату. Но дверь не закрыл. Слабый свет от фонариков легко попал в комнату и также быстро пропал, оставляя за собой лишь неприятное трепетание в груди. Действия этих людей заставили изрядно начать работать головой: что они собираются делать, когда не обнаружать ни в одной из комнат Сигму? Что тогда предпримут? Додумаються ли по новому кругу осматривать и открытые помещения? Есть ли смысл попытаться сбежать? Ощущая, как несчастно начали гореть ноги, Сигма, оперевшись спиной о стену, скатился на пол, издавая немой стон печали. Всё это действительно превращается в дикий каламбур. Время шло. С коридора доносились лишь чьи-то быстрые шаги и тихие голоса (Сигма насчитал пятеро человек), и всё это уже начало походить на какой-то странный самоироничный спектакль, где кучка людей не могут найти парня, стоящего у них под носом. Однако, хоть Сигма и не слышал их разговоров, но он обратил внимание, как часто начали отдавать громкие звуки от открытия и закрытия дверей. Неужели терпение преступников приближалось с максимальной точке? Уже через несколько секунд предположения Сигмы подтвердились, когда неизвестные начали переходить на крик: — Этот идиот уверен, что он будет находиться здесь?! Мы как последние козлы эти комнаты осматриваем, а тут даже намёка на его нахождения нет! Прокричал это ранее незнакомый для школьника человек, что заставило с подозрением вновь прижаться к стене. Сигма не знал, зашли ли эти люди в ту уборную, где он удачно провел большую часть времени, но что-то подсказывало, что неизвестные начнут действовать настырнее обычного. — Последний осмотр комнат и двигаемся на нижние этажа. — сказал строгим и громким голосом один из мужчин, и после этого их шаги стали разминаться в разные стороны. Сигма осознал, что это его провал. Даже если его не найдут, они двинуться в самый низ, где находятся обычные мирные люди, а хоть за их защиту и отвечают члены ВДА, то вся суматоха, по приходе вооружённых террористов, явно не пойдёт им на руку. Сильно закусив губу от злобы и обречённости, парень резко вздрогнул об боли, ощущая во рту неприятный привкус крови. Дазай ведь сказал ему двинуться на нижние этажи и предупредить об опасности, ведь даже сейчас никто из них не догадывается, что здесь происходит. Каждая секунда давила на сердце невидимым грузом. Пока что неизвестные находились на достаточно большом расстояние от комнаты Сигмы, но что это могло дать ему? В этот раз никто из них не вёл глупых бесед, все молчали, будто бы наконец-то отнеслись к этому делу с серьёзностью, и теперь юноше начало казаться, что он слышит дыхание каждого из них. Что же сделать, что предпринять? Найти более укромный уголок в этой комнате, а может…попробовать бежать? У Сигмы действительно была такая возможность, также он успел немного изучить этот этаж и знал, что где-то недалеко от него есть выход на лестницу, учитывая также тот факт, что группа преступников выходила именно с той стороны. Если тогда он чувствовал себя максимально плохо, то сейчас появилось ощущение небольшого прилива энергии. Когда недалеко от него с громким ударом захлопнулась дверь, а после этого последовало тихое ругательство, парень понял — надо бежать. Глаза уже давно привыкли к темноте, поэтому Сигма ловко, в силу своего ослабшего состояния, двинулся вдоль стены к незакрытой двери. Слегка выглянув из-за небольшой щели, юноша встретился с пустым тёмным коридором, на стенах которого играли длинные полоски от фонариков. Человек двое явно копошились около дверей, перекидываясь парочкой максимально тихих фраз. Сигма легонько коснулся основания двери, стараясь медленно и постепенно открыть её, чтобы хотя бы полностью вылезти из комнаты. Благо, как и в прошлый раз, дверь отворилась бесшумно. Продолжая прислушиваться к разговору и шагам преступников, парень аккуратно выходит из комнаты. В этот момент Сигме показалось, что он перестал дышать, боль в ногах отчего-то пропала, заменяясь бешеным сердцебиением и дрожью в руках. Ему приходилось идти медленно, он прижался всем телом к стене и постепенно двигался вдоль коридора. Отбросив все мысли, сомнения и печали, он шёл вперёд, стараясь даже не задуматься о собственной глупости и преувеличение своих сил, хоть он и начал осознавать, насколько был опрометчив этот поступок, ведь убежать сразу от пятерых человек он точно не сможет. Но что-то говорило, нет, даже велело идти дальше. Если когда-нибудь, хотя бы год назад, ему сказали, что он будет убегать от вооружённых террористов, находясь при этом в центре Йокогамы и сражаясь на стороне детективов против близкого друга своего отца — он бы в жизни не поверил. Ну бред же, разве нет? Но почему-то сейчас он идет вдоль коридора, надеется помочь новым знакомым и что-то в его груди трепещет надеждой. В порядке ли Гоголь? Дошёл ли? И всё вновь сводится к Николаю. Это настораживает... — Эй, идем дальше? — промолвил в уже более громком тоне один из мужчин, при этом Сигма краем глаза заметил, как в одном метре от него оказалось освечена стена. Вот черт! Невольно приходится ускоротиться, при этом ноги взвыли так, словно Сигма опять собрался бежать километр. Или не словно? К удаче, удалось завернуть за угол, где увидеть его стало в разы тяжелее. Он позволил себе лишь секудную передышку, прежде чем вновь двинуться вперед. Где-то вдалеке юноша заметил что-то похожее на очертание двери, хоть оставалось идти добрых метра пять. Но как же хотелось уже доползти, почувствовать хотя бы чуточку свободы, однако создавать лишний шум было не нужно, поэтому пришлось сохранить прежний темп. Стало в разы напряжённее. Целая толпа начала двигаться в его сторону, кажись уже проверив противоположную часть. Но было странно: они не заметили ничего странного в той уборной? Сигма особо не раздумывал насчёт уборки в том помещении, быстро всё скомкал в один угол и двинулся на выход из комнаты. Всё это начало казаться странным. Они будто лишь наполовину верили в нахождение Сигмы на этом этаже. Или… — Эй, гляньте на дверь! — этот выкрик словно стал отправной точкой в решении школьника бежать. Парень не сразу понял, когда напротив стены от него появился свет. Он был таким слабым, незаметным, явно человек освещал коридор вдалеке не с целью что-то там увидеть, однако всё произошло крайне быстро. Сигма даже не успел понять, когда ноги сами понесли его к выходу. Боль притупилась, ушла на второй план. Он позабыл о всем на свете: о раненом плече, о своём ослабшем состоянии, о всех своих страхах и боязнях. И была в голове была лишь одна мысль — бежать. И как часто он начал сталкиваться с этой мыслью? Он так много раз пытался бежать: бежать от проблем, от самого себя, от того, кто вызывает странные эмоции на душе, а бывало, что он сам за кем-то бежал, как идиот, но так наивно верящий в спасение. И даже сейчас он нёсся спустя голову, и хоть адреналин и играл свою роль, дело явно было не только в нем. Уже не обращая внимания на голоса и свет от фонариков, он оказался около желанной двери. Руки были все мокрые, а дверная ручка, как назло, опускалась вниз крайне медленно, и шли за ним те люди или нет — Сигма уже даже не задумывался об этом. Лишь бы открыть, лишь бы убежать. В похожей на прошлые лестничные площадки помещение царила темнота, к которой хоть уже и привык Сигма, но ощущения были неприятными. Хотя что говорить о его состоянии, когда он, можно сказать, влетел в комнату? Не успев даже выдохнуть, парень делает уверенный шаг вперёд, но внезапно ощущает под ногами до странности мягкое препятствие, в результате которого с тихим криком он летит на пол. Слегка ударившись подбородком о пол, Сигма быстро поворачивает голову в сторону неожиданной проблемы, при этом пытаясь подняться на ноги, но тут же он замирает с шокированным выражением лица: он споткнулся о чьё-то тело. В темноте плохо было можно разобрать чей это был силуэт, но выглядил человек достаточно крупно. Первая и очень пугающая мысль: неужели кто-то из гостей? Но что с ним стало? Почему он здесь? Жив ли ещё? Но мерзотный запах говорил сам за себя, и Сигма был готов отдать всё, что угодно, лишь бы не чувствовать его вновь: всё было как в том доме Николая. Голова старой женщины предстала перед глазами парня и тот закрыл рот рукой. Хоть он и видел лишь спину неизвестного мужчины, этого хватило, что Сигму хватила паника. Нет! Не думай о нем! Надо вставать и идти на выход! Отвернувшись и сделав глубокий вдох, Сигма пытается встать. Тело, видимо немного успокоившись от нахлынувшего адреналина, начало неприятно покалывать, но парень старается не обращать на это внимание, продолжая попытку подъема, пока внезапно прямо ему в глаза не начал светить резкий желтый свет. Закрыв глаза рукой, Сигма, пытаясь не издавать и звука, отпрянул назад, неосознанно врезаясь в тело, находящегося сзади мужчины. — Я уже думал, что они тебя на другую сторону вывели. — сказал совершенно спокойный, достаточно самодовольный голос и Сигма встречается взглядом с уже знакомым мужчиной, чьё имя он запомнил как Джин. Не в силах что-либо вымолвить, Сигма замер с раскрытым ртом, всё ещё не убирая с глаз руку. Поняв, что он прямо сейчас упирается спиной о мёртвое тело, парень невольно поворачивает голову в его сторону. Из-за того, что свет фонариков падал прямо на него, тело также было хорошо видно. Мужчина был одет в такую же форму, как и Джин, но самое пугающее, что заставило Сигму резко вернуть голову в прежнее положение — это огромная рана от пули, расположенная на лбу этого человека. Кровь алой струёй скатывалась по его лицу, а сам мужчина замер в немой позе, молящей о прощение. Но теперь и около лба Сигмы оказался пистолет. — Тебя, как и твоего дружка, сказали притащить живыми. Набегались мы с тобой, конечно. Теперь советую тебе не совершать резких движений. Теперь стало всё предельно понятно — ещё с самого начала это была ловушка, из которой у Сигмы не было и шанса сбежать. В этот же момент за дверью послышались шаги…

***

— Собираешься устроить здесь встречу родни и близких? — с какой-то до жути ироничной улыбкой спросил Николай, всё также продолжая медленно расхаживать по комнате. Дазай сидел молча, ощущая, как начинает напрягать его вся эта ситуация. У Гоголя столько раз выпадал шанс выстрелить в голову этого настырного Достоевского, но тот или просто оттягивал время, или просто боялся это сделать. Но разве это не являлось его истинной целью: убить собственного отца? Можно покончить со всем этим да хоть сейчас. Но Гоголь видимо искренне верит, что сможет получить ответы на вопросы. Хотя ответы он должен был получить ещё давно… А теперь есть вероятность, что жизнь Сигмы может оказаться в ещё более серьёзной опасности. Слегка напрягая левую руку, Осаму ощущает, что верёвка в этой области держится слабее всего. Время заканчивать этот глупый цирк. Вопрос Гоголь словно канул в лету, будто он и не требовал какого-либо разъяснения, а был до жути неуместный, что можно было подумать, что Николай спросил какого цвета трава. — Зачем тебе он? — наконец-то поинтересовался тот. Даже Дазай на мгновение прекратил свои осторожные попытки освобождения, посмотрев задумчивым взглядом на Фёдора. — Хочу посмотреть, похож ли он на него… — на удивление без своей нахальной ухмылки ответил Достоевский, при этом показалось, что слова эти были сказаны с долей правды и печали. Гоголь явно понял, о ком идёт речь, а Осаму аж не удержался от смешка, ведь это шифрование местоимениями начинало уж крайне сильно забавлять. — Ищешь нечто знакомое от уже мёртвого человека, да, Достоевский? — всё же решил подать голос Дазай. Фёдор и Гоголь одновременно устремили свои взгляды на детектива, а Осаму, понимая, что он может прямо сейчас освободить свою левую руку, самодовольно улыбнулся. Но внезапно дверь в комнату резко отворилась, и в помещение влетели сразу четверо человек, впихивая следом за собой ещё одного парня. — Как просили: мы привели его, хоть и побегали немного. — сказал вошедший мужчина с лукавой улыбкой. Трое пар глаз оказались обращены к оказавшемуся на полу юноше, который с болезненным шипением убирал с лица волосы. — Сигма… — тихо промолвил Гоголь, делая плавный шаг вперёд. Сигма удивлённо встречается взглядом с Николаем, а потом также поражёно расширяет глаза при виде связанного Дазая. На одну секунду он даже позволил себе легко улыбнуться, увидев как минимум живого Осаму, однако потом он замечает сидящего за столом мужчину, который начал рассматривать его как какую-то новую мебель в своей квартире. Школьник сразу узнал этого человека: именно его он сегодня видел на лестничной клетке и именно он являлся тем самым неизвестным незнакомцем, с которым он говорил на похоронах своего отца. Однако, если несколько лет назад встреча с этим мужчиной не вызывала и доли страха, а лишь удивляла своей гармонией и спокойствием, то сейчас в помещении витал лишь ужас, который исходил исключительно от этого человека. Достоевский встаёт из-за стола, при этом хладнокровно говоря своим вооружённым помощникам: — Можете идти, однако оставайтесь недалеко от комнаты. — видимо подозревая, каковы могут быть дальнейшие действия Дазая, он переключил свое внимание на него. А Осаму в ответ одаривает Фёдора невинной улыбкой. Приказ был исполнен молниеносно, небольшая толпа покидает комнату, в которой теперь воцарилось молчание. Гоголь отчего-то не решает двинуться с места, а Сигма продолжает свои неудачный попытки встать на ноги. Было безумно больно, а образ чужого трупа до сих пор не выходит из головы. Но что он здесь вообще забыл? Что с Дазаем? И Николай не говорит и слова. И почему этот человек начинает медленно идти в его сторону? Под внимательным взором Осаму и Гоголя, Достоевский плавно подходит к Сигме, при этом по его взгляду тяжело понять, что творится в этой прогнившей насквозь душе. Его взгляд апатичен и безэмоционален, но что-то заставляет смотреть на него, нечто странное видит в нем Сигма. Какие-то отголоски чувства прошлого противно бьют в грудь, парень пытается противиться им, но всё равно не может сделать и лишнее движение. — Мы ждали тебя, — внезапно переменившись в лице, сказал Фёдор: его глаза стали чуть человечнее что-ли. — Не откажешься присоединиться к нашему скромному чаепитию? — а после он протягивает свою руку, предлогая Сигме помочь встать. Юноша смотрит на Достоевского с огромным недоверием, а от протянутой руки словно начало веять холодом. Он быстро перекидывает взгляд на Дазая, который, кажется, тоже оказался в лёгком недоумении от ситуации. Фёдор в этот момент выглядел настолько спокойно, будто он спиной чувствовал смятение, в которое он ввёл как и детектива, так и неподвижно стоящего Гоголя. — Вы собираетесь устраивать чаепития, пока ваши помощники беспощадно будут убивать невинных людей под нами?! — Сигма попытался выкрикнуть это максимально громко, однако голос его дрожал, был хриплым, но Фёдор почему-то довольно ухмыльнулся. — Если эти люди не будут оказывать сопротивление, то их, пока что, трогать не будут. Но если они решат выйти в бой, то печальна будет их судьба. — Тогда зачем было всё это устраивать?! Достоевский также улыбается, но ничего не отвечает, будто дал возможность Сигме самому придти к ответу. Парень на такую реакцию лишь отводит взгляд. — Я предлогаю мирный разговор, — продолжил Фёдор, — видишь, я даже не тронул Дазая Осаму. — показав свободной рукой в сторону детектива, Достоевский получает в ответ недовольный смешок от Осаму. — Ты ведь осознаешь, что прямо сейчас жизни многих людей могут зависеть от тебя? Ты ведь не хочешь их смерти? Сигма всё ещё молчит, а попытка посмотреть на Дазая резко оказывается перехвачена Фёдором: тот ловко закрывает вид на лицо Осаму всё той же свободной рукой. — Какие цели вы преследуете, Достоевский? — Позвать тебя присоединиться к нашему чаепитию, не очевидно ли? Школьник быстро осознает, что выбора как такового у него нет. Фёдор уверен как в своих действиях, так и в действиях его, Сигмы. Он предполагает, или даже знает, что юноша, сидящий напротив него, желал этой встречи также сильно, как и Гоголь. Но почему сам Николай молчит?.. Сделав глубокий вдох, Сигма осторожно начинает поднимать свою руку в сторону раскрытой ладони Достоевского, при этом второй не на секунду не отрывал взгляда с серых глаз Сигмы, как будто он искал в них нечто родное, знакомое. Но не успел юноша осознать, насколько все же были ледяными пальцы Достоевского, как внезапно около того оказывается Николай, приставивший к его затылку дуло пистолета. — Ну же, отец, не заставляй нас всех томиться в ожидании! Фёдор всё также спокоен. Он отпускает руку Сигмы, а после плавно поворачивает голову в сторону Гоголя, который продолжал держать пистолет на весу. — Почему не убьёшь меня сразу, Николя? Как же давно Сигма не слышал эту уменьшительно-ласкательную форму имени Гоголя. И хоть сам Николай и говорил его так называть во время пребывания школьника в том пугающем доме, но прямо сейчас на его лице не отразилось ничего похожего на радость. Вообще было удивительно, как много нетипичных эмоций показывал Гоголь, находясь рядом с Достоевским. Будто с ним не надо было притворяться каким-то чудаковатым клоуном, скрывать свои так долго копившиеся чувства, Фёдор и сам, казалось, читал по одним лишь глазам, что испытывает прямо сейчас Николай. Это пугало… — Я убью тебя после того, как ты ответишь на все-все мои вопросы, договорились? — мило улыбнувшись и прикрыв глаза, спросил Гоголь, хотя на этот вопрос явно не требовался ответ. — Ты так и остался ненасытным и эгоистичным человеком, Николай. — а после он неожиданно достаёт из-под рукава своего пиджака небольшой скальпель. Это произошло всего лишь за доли секунды. Сигма сам не успел понять, как сзади него оказался Достоевский, удачно обхвативший его одной рукой за талию, а второй совсем близко поднеся скальпель к шее. Было удивительно, как такой хрупкий и слабый на вид человек сумел поднять и удержать и так ослабшего Сигму. Однако именно в этот момент от верёвок смог избавиться Дазай, а Гоголь сделал резкий шаг назад, чтобы дуло пистолета продолжало быть направлено на голову Фёдора. Николай раздражённо фыркнул, замечая, как сильно начали дрожать его руки. Он боится убить этого человека… А Достоевский, очевидно, сделал из Сигмы достаточно удобный щит, благодаря которому он, как минимум, сможет выстроить себе план побега, находясь как раз таки спиной к двери. — Что же, соглашусь, эти бессмысленные и бездейственные разговоры начинают докучать. — начал совершенно безмятежно Фёдор, сильнее прижав к шее Сигмы острие скальпеля. Теперь школьник даже не мог сделать и лишнее движение, так как всеми фибрами души ощущал близость холодного оружия со своей кожей. Сам Сигма не знал, как и реагировать на эту ситуацию. Что-то в глубине души подсказывало, что Достоевский не будет его убивать. И хоть он крепко сжимал это отвратительное основание скальпеля, казалось, что Фёдор делал это просто для того, чтобы напугать и заставить молчать Гоголя или даже Дазая, который хоть и освободился от веревок, но находился в безоружном состоянии. — Чего вы хотите этим достигнуть? — тихо спросил юноша, однако его, очевидно, услышали все в этой комнате. Тело застыло в пугающем ожидании, отдавая сильной болью. — Мир стал слишком прогнившим. — внезапно начал Достоевский безчувствнным тоном. — А люди в нем превратились в таких же гнустных и отравленных собственной печалью глупцов. — даже Гоголь переменился в лице, словно не ожидая того, что Фёдор ответит на вопрос Сигмы. — И настолько сильно они считают, что смогут изменить свою жизнь, что забывают о том, что они лишь избыточный «материал», который нужен для «зарождения себе подобных». Да, они ничего не смогут сделать или исправить, такова их участь. Однако одно меньшинство, — Достоевский внимательно посмотрел на Николая, то ли насмехаясь над его недопониманием, то ли пытаясь что-то донести, — которые не пытаются менять наш мир, а изменяют его. Они «особенные», они «право имеющие», и все те, кто умирают от их рук — это создания, которых благословила сама матушка-судьба. — повисло напряжённое молчание, словно Фёдор дал возможность всем находящимися в комнате переварить эту информацию, хотя глаза Дазая выдавали понимание тех слов, которые произнёс Достоевский как банальную истину, которую должен понимать каждый человек. И, видимо, Осаму знал это уже достаточно давно. — Поэтому Николай, даю тебе право присоединиться ко мне. Это было самое странное молчание, с которым когда-либо сталкивался Сигма. Гоголь аж чуть не выронил свой пистолет, который он до этого крепко продолжал держать на весу, Дазай удивлённо расширил глаза, явно не ожидая такого исхода событий, а сам Сигма позволил себе лишь одно небольшое движение, которое, однако, вызвало безумную боль в области шее — хоть скальпель задел всего лишь маленькую часть кожи юноши, это все равно отдало страшным дискомфортом. — И как же ты собираешься менять этот мир, отец? — поднимая пистолет и не отрывая взгляда от Фёдора, поинтересовался Гоголь. — Я собираюсь его очистить, Николай. — Ты безумен, Достоевский, если считаешь, что действительно сможешь это сделать. — наконец-то влился в разговор Дазай, который, хоть и был практически уязвим без оружия, начал двигаться в сторону Фёдора с Сигмой. Достоевский сильнее прижал школьника к себе, вызывая у того непрошеной болезненный вдох. Сигма быстро начал смотреть то на Дазая, то на Гоголя, совершенно не понимая, что стоит делать в этой ситуации. Но то, что слова Фёдора звучат сумасшедше и, как сказал Осаму, безумно, парень не сомневался. Однако, как такое может быть? Как его отец мог дружить с таким человеком? А может Достоевский не всегда был таким? Но ведь казалось, как думает Сигма, что всё началось ещё с раннего детства Гоголя, когда его забрал на попечение Фёдор. Мог ли отец поддерживать этого человека? Поэтому, вплоть до всей смерти, он ему ничего и не рассказывал? Сигма опечалено опускает голову вниз, зажмурив глаза и не веря в собственные предположения. Но тогда зачем им было переезжать? И почему они всегда молчали об его амнезии? Могли ли они наоборот попытаться убежать от Достоевского? Как же много вопросов… — Однако, — продолжил как ни в чём ни бывало Достоевский под пристальным взором Дазая, — прежде чем ты начнёшь обдумывать мое предложение, я могу обрадовать тебя одной чувственной поблажкой: ты можешь забрать с собой Сигму. Услышав свое имя, Сигма сразу не понял, что речь идёт об нем. Он поднял взгляд на Гоголя, который сдерживал бушующий и готовый вырваться в любой момент смех. Он слегка согнулся, обхватывая живот одной рукой, и что-то печальное было в этих движениях, и именно они привели в чувство Сигму: хоть он и не был готов простить Николаю все те смерти, насилие, домогательства и угрозы об убийстве его матери, но он чувствовал и ощущал, как внутри этого отчаянного человека находится маленький и наивный мальчик, так жаждующий любви и спокойствия. Гоголь желает свободы не оттого, что презирает любые чувства и привязанности, а потому, что боится вновь столкнуться с этой обманчивой и лицемерной любовью, которой только и кормил его Достоевский. Фёдор сам прогнил в своей идеологии, и пытался вырастить не человека, а полностью лишенного любых предрассудков робота, который даже не сможет правильно истолковать собственные чувства. Заслуживал ли Гоголь спасения? Теперь Сигма твёрдо уверен, что да. — Единственный глупец в этой комнате, — резко начал Сигма, из последних сил схватив Достоевского за ту руку, в которой тот держал скальпель, — это только вы! — школьник и не сам не сразу сообразил, как он, что есть мочи, сжал чужие пальцы до такой степени, что не ожидавший такого внезапного нападения Фёдор ослабил хватку, что позволило Сигме изъять этот до ужаса злорадный скальпель. Вспоминая одни из последних тренировок с Дазаем, школьник ловко перенаправил весь свой вес на ту единственную руку, которой продолжал держать его Достоевский, в результате чего, хватка в области талии также оказалась ослаблена, что позволило Сигме вывернуться из-под рук Фёдора. Секунда, и холодное оружие уже летело о сторону Осаму, готовившегося в любой момент броситься в атаку. Однако Сигма, всё ещё являясь обессиленным физически, не смог нормально встать на ноги, что привело к тому, что он просто напросто упал около ног Достоевского. Скальпель хоть и не долетел до Дазая, но сам детектив среагировал достаточно быстро, и уже через пару секунд он подлетает к лежащему на полу оружию, хватает его и устремляет свой взор на застывшего на месте Фёдора. Хоть и кажется, что Достоевского застали врасплох, но по его лицу сложно сказать, что он удивлён. Медленно опустив голову на Сигму, тот расплывается в хитрой улыбке. — Видимо чаепитие придётся отложить… — словно совсем не беспокоясь о своём положении, печально промолвил Достоевский. — Да о каком чае может идти речь?.. — хрипло процедил Сигма, прикладывая дрожащие пальцы к ране на шее. — Ставлю излюбленный блокнот Куникиды на то, что в чае находился бы крысиный яд. — с усмешкой промолвил Осаму, уже находясь в одном метре от Фёдора с Сигмой. По стойке Дазая сложно было понять, какой он сейчас собирается предпринять трюк, в результате чего от него было сложно оторвать взгляд. Слишком непредсказуем и опасен был он в тот момент. Резкий рывок, и Осаму практически смог подобраться к самому Достоевскому, даже не ранив Сигму, однако, совершенно внезапно, путь ему перекрывает появившийся из ниоткуда Гоголь. — Ну и ну, детектив, а куда-то это мы тянем свои глупые ручонки? — Николай! — единственное, что смог вымолвить школьник, при этом на лице его отразилась самое что ни на есть отчаяние. Почему Гоголь защищает Достоевского?! Неужели они будут драться?! Но тот, против которого действительно надо сражаться, находится прямо сзади него! — «Право имеющие» значит? — задумчиво спросил Николай. Хоть Сигма и не видел, какие сейчас испытывает эмоции Гоголь, но в его голосе читалось странное, отвергающее само себя сомнение. — Только поэтому ты воспитывал меня: ради своей цели по очищению мира? Не дал мне стать актером, отправил в тот мерзотный медицинский университет, чтобы просто… — Гоголь запнулся, а после повернул голову назад, посмотрел сначала на Сигму, потом поднял голову на Достоевского — это был всё тот же Николай, со всей наигранной улыбкой, безмятежным выражением лица, но глаза его словно тонули во тьме, и единственное, что словно сияло в этой мгле, это второй глаз, который обычно мужчина скрывал за игральной картой. Именно сейчас Сигма увидел в нем яркую маленькую искру, словно это была полярная звезда, озарявшая ночное небо. Звезды… Николай… Какие-то знакомые воспоминания из снов вновь предстали перед очами и Сигма теперь ощутил, как его собственные глаза начали неприятно щипеть от боли, но не физической, а от боли в сердце. Неужто вовсем было нельзя что-то исправить? — И теперь я уверен в одном, — продолжил Гоголь, вновь переместив взгляд на Дазая, — я прикончу Достоевского здесь и сейчас, и никто не посмеет мне помешать! Осознаешь ли ты это, милый детектив? — и после он ринулся на Осаму. Последовал неожиданный выстрел. Дазай успешно уклонился от него, однако Николай тут же выскакивает вперёд, пытаясь при этом повалить детектива на пол. Осаму старается как можно скорее отступить на два добрых метра от Гоголя, ведь он осознает одну вещь: как только Николай действительно попытается атаковать Достоевского, тот просто позовёт своих помощников и тогда начнётся ещё одна бойня. Лучше не тратить силы попусту, учитывая, что Гоголь является очень сильным противником. Но даже сам Дазай чувствует, неглядя на их взаимное неприятие друг друга, что Николай особо то сражаться и не хочет. Он словно впал в транс, действуют машильно и особо не обдумывает свое поведение. Складывается ощущение, что Гоголь боится начать анализировать ситуацию, боится что-то осознать и понять, что то, что складывалось в его голове на протяжении практически всей его жизни, — это ложь и самообман. Поэтому он просто убегает от всего, чем и пользуется Достоевский. Дазай отражает атаку, закрыв грудь правой рукой, а Николай недоверчиво вглядывается в его лицо, осознавая, что детектив лишь защищается, а не пытается войти в открытое сражение. Сигма выставляет перед собой ладони, пытается встать, но тело совершенно отказывается его слушать и парню только и остаётся беспомощно наблюдать за развязавшимся сражением между Гоголем и Осаму. Как же они вообще к этому пришли? А в этот момент около него плавно и практически бесшумно, словно тень, присаживается Достоевский. Он наблюдает за этой небольшой схваткой с удовольствием, и даже появилось ощущение, что именно по этой причине он привёл сюда Дазая — чтобы свести его в битве с Николаем. И поэтому Сигма сразу же попытался отползти назад, ведь он и так чуть ли не вплотную находится около Фёдора, однако тот внезапно ложит свою ледяную руку на ему макушку. — Какая забавная ситуация, не находишь? — звучало слишком надменно, и чем-то даже это напомнило тон Николая. От этого сравнения на душе сразу стало неприятно, словно её ошпарило кипятком и вывернуло наизнанку. Хотелось противиться и кричать, столько вопросов съедали насквозь Сигму, но он читал в чужих глазах полную пустоту. Достоевский даже слушать его не будет, только улыбаться да делать вид, что другого исхода и быть не могло. Но что-то то можно изменить! — Неужели вы сами не понимаете, что творите? — шёпотом спросил Сигма, пытаясь посмотреть в чужие глаза: Фёдор и не скрывал своего лица, давая вдоволь изучить любую его черту, но вот увидеть в нем действительно что-то искренне не получалось, ведь он или просто не давал этого сделать, или полностью потерял что-то живое и настоящее в себе. Сигма обречённо вздыхает и опускает голову в низ. На его макушке всё ещё находится рука Достоевского, и хоть его хватка и не была сильна, но ощущение неизведанной тяжести и боли ни на секунду не покидали школьника. В это время Дазай успел оказаться около стола, где изначально просиживался Достоевский. Ловко перескочив на противоположную сторону, он с небольшой заинтересованностью посмотрел на Гоголя: тот мог без проблем как перепрыгнуть через весь стол, так и резким выпадом налететь на Дазая с любой его стороны. Случайно задев находящийся рядом стул, Осаму замечает, как с него почти бесшумно падает книга, которую до этого так увлечённо читал Фёдор. Книжонка упала в раскрытом виде, давая возможность увидеть текст, написанный в ней. Но Дазай, который чисто из любопытства окинул её заинтересованным взглядом, встречается с полностью пустыми страницами. Удивившись лишь на пару секунд, он даёт значительное преимущество Гоголю, который неожиданно оказался в одном шаге от детектива. Пуля пролетела лишь в паре миллиметрах от плеча Осаму, заставляя того с опаской отскочить в сторону и врезаться в стену. Сигма пытается поднять голову, но силы будто иссякли в его теле, рана на шее начала неприятно гореть, и всё начало казаться слишком невозвратимым. Но вспомнив эти отчаянные глаза Гоголя, его действительно ненаигранные попытки понять саму суть его существования, которую так нагло и бездушно запутал Фёдор, юноша пришёл к одному выводу: он должен встать и попытаться сделать хоть что-то. Вновь посмотрев на Достоевского, который выглядел как зритель, наблюдающий за спектаклем, Сигма мгновенно понял одно: докричаться надо не до него, а до Гоголя. Но как это сделать? Может ли помешать ему Достоевский? И может ли у него находиться ещё одно оружие? — Что вы собираетесь делать дальше? — всё же решил начать юноша. Вначале показалось, что визави сделал вид, что не услышал вопроса, однако совсем скоро последовало: — Жду, когда эти детские перепалки окончатся. «Не вы ли сейчас с таким ярым интересом наблюдаете за ними?» — появилось в мыслях Сигмы, но он всё-таки решил оставить это замечание при себе. Но внезапно Фёдор продолжил: — А после этого мы уедем из Йокогамы. — Что? — словно неправильно раслышав эти слова, Сигма устремил свой взгляд на Достоевского. А тот молчит, и Сигма переключает свой взгляд на сражающихся друг с другом Осаму с Гоголем. — Вы слишком недооцениваете Дазая, если думаете, что он так просто проиграет. На лице Фёдора появилась пугающая и даже в какой-то степени насмехающаяся ухмылка. — О Дазае я знаю даже больше, чем оно требуется… Школьник и сам не понял, как они так резко переключились на эту тему. То, что Дазай сталкивается лицом к лицу с Достоевским не в первый раз, было очевидно, но вот то, что их связывает, всё ещё остаётся загадкой. Осаму явно не собирается ворошить прошлое, и даже сам Фёдор никак не может проломить каменную стену, закрывающую сердце и душу детектива. — Николай стал достаточно силён, — сказал как-бы невзначай Достоевский. — Это потому, что он начал избавляться от ваших гнусных сетей. — Ох, правда что-ли? — невинно похлопав глазами, Сигма ощущает, как его резко потянули вверх за волосы. — А может дело в чем-то другом? Или в ком-то? — улыбка на лице Достоевского стала в разы шире. — А вы разве не рады, что он становится сильнее? — Ну почему же? Я рад, что у меня в рядах появится опытный и приближенный ко мне врач. — Но он, в первую очередь, человек, которого вы решили воспитать… Будто бы не поняв, к чему ведёт Сигма, Достоевский с флегматично приподнимает одну бровь вверх. — Я не буду задавать вам эти глупые вопросы, ведь ответы на них всё равно не получу, однако я хочу понять лишь одно… — Сигма быстро посмотрел на уровнявших силы Дазая и Гоголя, а после, набрав в лёгкие как можно больше воздуха, он промолвил — хотел бы прокричать, да горло и сама рана на шее приносили огромное мучение — что есть мочи: — Так любили ли вы Николая на самом деле?! Удивительно, но эти слова словно по щелчку пальца заставили Гоголя застыть на месте, а Достоевский с заметным недовольством ещё сильнее изогнул бровь. Именно этой секунды хватило, чтобы Осаму смог взять лидирующее положение, перехватив пистолет в руках Николая, при этом прижав его лицом к стене, но сам Гоголь, не обращая внимание на своё фактическое поражение, теперь начал нетрывно смотреть на замолчавших Сигму с Фёдором. Достоевский вначале сохраняет молчание, он будто начал смотреть сквозь Сигму, но сам школьник остаётся непоколебимым в своём строгом, выжидающем ответа взгляде. Дазай в это время прижимает обе руки Гоголя к его спине, внимательно следя за каждым его движением, однако сейчас заместо ярости Николай излучает любопытство и даже неприятную ревность: почему Достоевский отвечает только на вопросы Сигмы? Сам Осаму старается не вмешиваться, лишь наблюдая со стороны, но что-то уже подсказывает ему ответ, словно он без проблем может проникать в разум Фёдора и блуждать в поисках интересующей его информации. Забавно, но кажется сам Достоевский делает тоже самое в отношении к Дазаю. — Любовь — это такое мучительное чувство… — словно размышляя промолвил Фёдор. — Она отнимает и забирает больше, чем приносит. — а после мужчина с достаточно огромной силой сжимает голову Сигмы, заставляя того устремить свой взгляд на его холодные и пустые глаза. Школьник ощущает, как к горлу подкатил ком и как любое движение этой ледяной руки вызывает дрожь во всем теле, но одновременно с этим Сигма не мог сказать, что чувствует страх, и, видимо, это и понравилось Достоевскому. Он также спокойно приближается к уху Сигмы, а после очень тихо начинает нашептывать ему какие-то слова. Дазай с Гоголем внимательно вглядываются в это сомнительного рода мероприятие, при этом для них остаётся загадкой то, что именно говорит Фёдор Сигме. Николай с недоверием хмурится, а Осаму ещё сильнее сжимает его руки. Не прошло и нескольких секунд, как выражение лица Сигмы начало приобретать удивлённые нотки, которые достаточно быстро сменились грустью, которая смешалась с какой-то неузнаваемой и странной эмоцией, выражавшую то ли злобу, то ли недовольство, то ли ужас. В этом мандраже было что-то завораживающее, незнакомое и притягательное, от чего улыбка Достоевского на фоне замершего на месте Сигмы казалось крайне жуткой. Чего же наговорил ему Фёдор? В этот момент Сигма медленно повернул голову в сторону Николая с Дазаем, но взгляд его оказался направлен исключительно на Гоголя. Он словно пытался что-то сказать, и по изменившемуся взору Николая можно сказать, что он всё понял. Под руками Дазая Гоголь обмяк, больше не держал напряжённым своё тело, будто давая понять, что теперь он не нацелен сражаться. И Осаму был готов честно принять тот факт, что в этом немом разговоре он ничего не понял. Но хоть он и не понимал, но он знал, как легко способен Достоевский затуманить разум любого человека, будь то враг или союзник, а слова он подбирал так ловко и хитро, что в один момент они казались слаще мёда, а другой пугали своей серой действительностью, в которую человек начинал верить чуть ли не мгновенно. — Так и будешь продолжать держать меня за ручки, детектив? — как-то слишком по-веселому сказал Гоголь, будто позабыв о том, как он всего несколько минут назад был готов прикончить Дазая на месте. Осаму хмыкнул, подмечая эту схожую черту с Достоевским: сделать вид, что у них всё замечательно, чтобы враг начал сомневаться в своём преимуществе. Но здесь их схожесть кончалась, ведь было видно, что Николай действительно больше не собирается атаковать детектива. — Уже позабыл, как летал за мной по всей комнате? — всё же немного ослабив хватку, спросил Дазай, при этом не отрывая взгляда от Сигмы с Достоевским. Что-то тут явно происходит странное, теперь всё кажется чем-то похожим на оттягивание времени, поэтому Дазай пытается быстро собрать всю ситуацию воедино. — Отпусти меня, детективчик, и я закончу со всем этим. — Это тебя так слова о любви в чувство вернули? Гоголь молчит, и отвечать явно ничего не собирается. Любовь… Поистине чудное чувство. Однако что оно значит для Гоголя? Из рассказов Сигмы, что-то не очень хорошее. — Ты ведь понимаешь, что просто так убить он себя не даст? Слишком уж пронырливый. — И даже не подумаешь о том, что я захочу перейти на его сторону? — улыбнувшись, Гоголь посмотрел на Дазая, желая запечатлить его реакцию. — А оно тебе надо? — с какой-то даже безразличной ноткой ответил Осаму, и Николай ещё сильнее расплылся в улыбке. — Нет. А после он, как молния, выворачивается из уже ослабшей хватки детектива, при этом изъяв из его руки пистолет и, чуть ли не паря над полом, он двинулся в сторону своей желанной цели. Реакция у Достоевского была просто замечательной, и он сразу же отпускает Сигму, поднимается на ноги и быстро начинает двигаться спиной к двери. Сам школьник как будто впал в забытие, пытаясь переварить полученную информацию. Он даже не заметил, как рядом с ним оказался Дазай, быстро начавший осматривать его с ног до головы, пока Гоголь уже поджимал Фёдора к двери. И снова пистолет оказался около лба Достоевского, но тот в очередной раз спокоен, как лес, а Николай снова ощущает дрожь в своих пальцах. И опять Гоголь не может выстрелить в голову, которая принесла ему столько боли и страданий, но что-то внутри повелевает, громко и строго говорит ему не делать это, но ведь свобода его так близка! После смерти Достоевского изменится всё! Но откуда эти сомнения и страх? Почему они появились в его жизни? Почему захватили его в плен? Изменится, всё изменится! Почему-то Гоголь перевёл свой взгляд Сигму, который теперь смотрел пустыми глазами в пол, и из глубины его души эхом отразился вопрос: а может не изменится?.. — Ты всё ещё остаёшься маленьким и глупым ребёнком, Николай. — показалось, что Достоевский специально приблизил свой лоб к дулу пистолета, точно насмехаясь над визави. По глазам без проблем читались так сильно ударяющее в грудь слова: «Вот же я прям перед тобой стою, отчего же ты не стреляешь? Боишься? Ах, ты же боишься…» И хочется в такие моменты действительно кричать как маленький ребёнок, разрушить всё вокруг себя, чтобы поняли, чтобы увидели его, чтобы приняли. — Николай… — шёпотом говорит Сигма, однако он оказался услышан Достоевским. Тот слегка наклоняет голову вперёд, смотрит на Сигму и не может сдержать улыбки. Слегка прикрыв глаза, он обхватывает сзади себя ручку двери. Дазай тут же выходить вперед, закрывая собой школьника: вот и настал момент, ради которого Достоевский и оттягивал время. Он пришёл исключительно с целью увидеть, с кем будет иметь дело, и то, что на все его предложения он получил отказ, его ни капли не расстроило. — Очень жаль, что мы всё же не смогли уединиться за чашечкой чая. — не ясно было, к кому были обращены эти слова. — Однако позвольте откланяться. — и дверь мгновенно оказывается открыта, а за ней уже стояла достаточно большая толпа знакомых вооружённых людей. Гоголь делает последнюю попытку нажать на курок — безрезультатно. Он усмехается, скалит зубы, а когда на него направляют сразу несколько дул пистолета, позволяет себе нервно засмеяться. Демон! Чёртов дьявол! Почему? Почему не получается выстрелить? Это ли он желал все несколько лет? — Очень печально, что ты отказался от моего предложения, Николай. Но если такова будет судьба, мы ещё встретимся. — он медленно начинает уходить в толпу, но тут же замирает на месте, будто что-то вспомнив. — Ах да, Сигма, — школьник поднимает свои и так напряжённые глаза на Фёдора, — ты очень похож на своего отца, это очаровывает. — а после раздаются сразу несколько громких выстрелов. Достоевский ушёл со сцены так, словно и не появлялся вовсе, оставляя за собой тяжесть на сердце и отчаянную вязкость, тянущую тебя в неизведанную темноту. Дазай тянет Сигму в сторону, пока Гоголь переключил всё внимание преступников на себя. Он крайне расчётливо начинает уворачиваться от пуль, желая двинуться следом за Достоевским, но люди будто выстроились в огромную стену, не давая и прохода. Да и увидев, в каком сейчас состоянии находится Сигма, Николай решил не рисковать. Действительно ли Достоевский хочет их убить? Явно нет. Однако он на время может избавиться от противников, загребя их, к примеру, в больницу. Повалив одного из мужчин на пол, Гоголь изъял из его рук пистолет и кинул его к ногам Дазая. — Ну же, детективчик, не составишь мне компанию в развлечение? — Стоит ли мне напоминать о том, что ты пытался несколько минут назад убить меня? — но его вопрос канул в начавшейся бойне, поэтому не оставалось ничего другого, как сражаться. — Дазай! — Сигма понимает, что сейчас время не до разговоров, но за это время он испытал слишком много эмоций. — Если будет возможность, — всё-таки перебив его, начал детектив, стараясь говорить как можно быстрее, — подкину тебе пистолет. Но сиди тихо и пытайся не подпускать к себе кого-либо. А если всё-таки нападёт, — Дазай подмигивает юноше, — атакуй его так, как я тебя учил. Сигма осторожно прикасается рукой к своей ране на плече, и хоть он и осознает, насколько слабым сейчас является, всё равно положительно кивает головой. Дазай тут же двигается вперёд, начиная отражать атаки преступников. Как бы не звучало забавно, но всё же после их хватки, Осаму и Николаем изучили некоторые особенности атаки друг друга, поэтому сражаться на одной стороне оказалось не так уж и странно. Детектив понимал, что как такого выбора у него нет, он и Гоголь находятся в равном неудобном положение, поэтому каждый из них получал выгоду из этого совместного сражения. Вот Дазай отражает атаку одного из мужчин, а Николай тут же пихает на него другого, при этом оба даже не договаривались о таком развитии событий. В какой-то момент даже пришлось вести битву спина о спину, но что Осаму, что Гоголь даже были рады, что смогли переключить всё внимание противника на себя. Сигма при этом старается отползти в самый дальний угол комнаты, осознавая, что пробраться к выходу он не сможет. Удивительно, но целая толпа проигрывает лишь двум парням, которые, на минуточку, являлись врагами, хоть и находившееся в данной ситуации в одной лодке. Внезапно, рядом с Сигмой с болезненным стоном в стенку влетает какой-то мужчина. Школьник старается не совершить лишнего движения, однако замечает, что тот почти потерял сознание, лишь слабо открывая глаза. В его раскрытой ладони лежит пистолет, поэтому юноша сразу же подлетает к вооружённному, быстро находя у того сонную артерию. Поворачивать такого рода действие оказалось не так приятно, но зато теперь в руках Сигмы оказался пистолет. — Эй, детектив, напрягись-ка! А то почему я тут большую часть своими силами давлю? — Считай, что это твоя плата за тот показушный спектакль! — Дазай улыбается, в его глазах блестит азарт и сам он явно вошёл во вкус сражения. Это же можно сказать и по Гоголю, который чуть ли не светился от удовольствия. Мрачная парочка. Снова закрыв голову рукой, Осаму делает пару шагов назад, неожиданно встречаясь ногами со стеной. Идея о резком выпаде оказывается перехвачена, когда на него следом пытается набежать какой-то очень худой, но крайне настырный парень. Но вдруг внезапно ему в плечо прилетает пуля, и тот с громким криком падает на пол. Дазай удивлённо хлопает глазами, пока не переключает взгляд на неловко сидящего в стороне Сигму, держащего в вытянутой руке пистолет. Тот явно хотел попасть немного в другую область тела, но этот промах тоже неплохо так помог. Дазай быстро показывает ему большой палец и мгновенно скрывается в толпе. Где-то там на улице уже успел закончиться дождь, хотя казалось, что он будет идти всю ночь, вызывая меланхолию на душе. А внизу уже собралась огромная толпа спасательной службы, окружая здание со всех сторон. Куникида объясняет план эвакуации народу, Йосано помогает придти в себя потерявшим от стресса сознание людям, а Танизаки успокаивает небольшую толпу женщин, которые только и успевают вытерать горячие слезы на лице. Дазай ударяет полного мужчину в живот и тот падает вниз, зацепившись за ещё одно лежащее тело, Гоголь с весёлой улыбкой стреляет в ноги и руки противникам, а Сигма даже и не может поверить, что этой страшной ночи скоро придёт конец. Внезапно около школьника оказываются два, явно потрёпаных от ударов Дазая, мужчины. Видимо они поняли, от кого их так яро пытаются отогнать Осаму с Николаем, поэтому они тут же попытались переключиться на новую цель. Но не успел школьник хоть что-то предпринять, как около него появляется Гоголь, быстро заставив тех людей попадать на пол. Николай уже давно сражался с другим оружием, так как пуль в его пистолете ну просто не хватало на каждого. А ведь каждого хочется одарить таким приятным подарочком, как никак! Гоголь и Сигма молча посмотрели друг на друга, понимая, что после того разговора в уборной комнате они больше не завязывали диалог. Николай хотел узнать, что сказал Достоевский Сигме, а тот даже не мог нормально сформулировать мысль. Самое непонятное в этой ситуации было то, что Сигма даже не представлял, что собирается дальше делать Гоголь. Опять сбежит? Будет дальше пытаться найти Достоевского? А сам Сигма помнил, что должен вернуться к нему после окончания этого сражения. Позволив себе отвлечься лишь на каких-то жарких пару секунд, Николай не успевает среагировать, когда один из лежащих на полу мужчин поднимает пистолет вверх в сторону Сигмы. Всё произошло так быстро и внезапно, что школьник не сразу осознает, что Гоголь отталкивает его в сторону, при этом занимая его положение. Выстрел. И Николай с тихим стоном ударяется об стену. Дазай не может посмотреть в их сторону, так как оказался окружён сразу тремя людьми, но отчётливо уловил громкое: «Николай!» Сигма со всей силы ударяет атаковавшего мужчину ногой в лицо, при этом подлетая и садясь рядом с Гоголем. — Куда попали? — быстро спрашивает Сигма, осматривая Николая. А Гоголь смеётся, хрипло и так отчаянно. — Снова в эту глупую рану на животе, что-то им совсем не имётся. — он ощущает огромную слабость в теле, она обволакивает его нежным одеялом, внутри которого горит огонь, пугающий, но такой родной. Сигма трясёт Николая, что-то ему говорит, и впервые в его жизни отразилась боязнь за жизнь этого человека. Не сейчас Сигма готов осуждать того за все грехи в этой жизни, не после всех этих откровенний и открывшейся правды. Через час начнёт светать, город постепенно будет просыпаться от долгого сна и лишь тихо смеющиеся звёзды, как единственные свидетели этой ночи, скроют все тайны за яркими лучами солнца.