Воздух под водой

      Стакан с виски, испачканный кровью, упал рядом с телом. Не было даже сил кинуть его в стену, чтобы тот с треском рассыпался на осколки, но в ушах и без того звенело. Мысли совершенно покинули голову и нельзя было уловить хотя бы одну, от чего слишком быстрый стук сердца отражался в пустующем сознании, заставляя изнывать от боли. Где-то за стенкой комнаты раздавался приглушенный топот, который вибрациями значение придавал лишь из-за новой порции страданий — лежать прижатым к полу даже без футона заставляло слышать всё вокруг. Глотать алкоголь уже было крайне тяжело, он застревал в горле, слишком противно стекая куда-то в пищевод. Усталость полностью защемила тело. Хотелось ли сейчас разрыдаться и почувствовать тепло или насладиться холодом внутри, когда смерть сейчас так приятна и ласкова? Вроде и слезы к глазам не подступали, а вроде и было понимание, что сегодня ты не умрешь, хоть и жаждешь только этого. Возможно, единственное, за что ты хватаешься в жизни - за свою смерть. Сейчас совсем не понятны фразы людей, которые утверждают, что суицидники не хотят умирать — они хотят спастись, но не значит ли смерть то самое спасение? Даже если ты получишь то, чего жаждешь — не важно, утерянного человека, свободу, одиночество — почему это должно освободить тебя от внутренних терзаний? Пройдя путь к осознанию своего истинного желания и к «излечению», ты все равно помнишь все то, что происходило во время социального одиночества, ты помнишь, как было больно, помнишь то, чему ты научился, помнишь то, что ты прогнил. За все это время ты получил лишь ношу, которая не зависит от того, встретишься ли ты со своим умершим другом снова. Особенно когда даже до его появления ты был одержим мыслью о смерти, когда ты осознавал всю свою жизнь, что буквально не принадлежишь этому миру. Как бы хорошо не было снова, давление всё равно будет тебя убивать, будет заставлять понимать, что тебе с этим другом на самом деле не хорошо, заставит принять, что ты разорвешься, если дальше продолжишь пытаться внедриться в этот мир бессмысленных теней. Тут нет людей, лишь тени. А ты наблюдатель, который никогда не найдет себе подобных, даже если они пытаются быть таковыми. Даже тот самый Фёдор Достоевский, который является твоим «близнецом», кажется размытой фигурой среди всех, а его отрешенность от мира выглядит не такой сильной, как это ощущаешь ты. И ведь он думает точно так же на твой счет. В глазах других ты та же самая тень, но почему-то именно тебе выпала ноша чувствовать настоящее одиночество?       Резкая рвота подступила к горлу, перекрывая дыхание. Дадзай из последних сил перевернулся на бок и, сжимаясь в позу эмбриона, с шипением, постарался заглушить тошноту. Не хватало еще изваляться в собственных отходах, чтобы выглядеть еще более жалко и измотано. Чья-то рука резко вцепилась в волосы, поднимая чужую голову и всматриваясь в кровоточащие порезы у вен на руке. Пришёл-таки. — Какого черта, Осаму? — возможно, слишком бездушно отозвался Достоевский, видя, как по комнате валяются размотанные с локтя бинты, несколько бутылок виски и одно сломанное лезвие. Он пришел как раз вовремя. — Вставай, я не донесу тебя самостоятельно.       Голову отпустили, от чего она совсем обессилено свалилась на пол, стукаясь с характерным громким звуком. Опираясь на «живую» руку, Дадзай с трудом приподнялся, хватаясь за мантию врага и с его помощью поднимаясь на ноги. Анти-эспера взяли под локоть и силком заставили волочить ноги в сторону ванны, где после бросили обратно на холодный пол и берясь за волосы и лоб, склонили к унитазу, давая проблеваться. Ужасное зрелище, но Фёдор не показывал отвращения. Он молча ждал, пока алкоголь выйдет со странной субстанцией наружу. Откуда ей там было взяться, если Осаму за день абсолютно ничего не ел, осталось загадкой. Либо на нее просто не хотелось отвечать, ведь думать про желудочный сок не шибко приятное занятие, когда ты приходил с совсем иными целями, нежели спасать эту бестактную сволочь. Именно сволочь. В комнате была полная духота, везде грязь и пыль, а по полу в разных углах разбросанные бутылки из-под самого разного алкоголя. По всей комнате валялись испачканные бинты, по всей комнате оставались пятна крови, да настолько густые, что можно было подумать, что ее слой был человеческим мясом, выдранным из тела в одном из приступов. По всей чертовой комнате валялись пакеты из-под разных вещей. Футон давно утратил былой цвет из-за въевшейся в ткань грязи.       Закончив выдавливать из себя рвоту, детектива снова дернули назад и запихнули в ванну, приказав сидеть молча и ждать, пока не принесут воды и аптечку. Хотя парень даже не осознавал что произошло, он снова ушел в себя, задумываясь только уже о том, зачем эта крыса стояла все время рядом с ним и наблюдала до момента, когда ему совсем было невмоготу, зачем сейчас пытается его удержать. Хотя, Фёдору приносит удовольствие смотреть за его страданиями, и он вполне осознает на сколько удерживание в жизни доставляет боль. Через время Демон приходит со стаканом, бинтами и перекисью в руках, словно и вправду создает видимость заботы, но воду в него буквально пихают, перекисью полностью заливают раны, а бинтами перетягивают сосуды до посинения. Но пальцы. Они оглаживают чужую скулу, пока Дадзай, ерзая на дне ванны, попытался хотя бы убрать ноги с бортиков и принять более удобное положение. Опустошенный стакан валялся где-то у крана, звонко отбиваясь, когда его задевали при неуклюжих попытках вывернуться. — Осаму. Как себя чувствуешь? — Достоевский совсем невозмутимо сел поодаль на бортике, не желая помогать врагу перекинуть ногу к себе. — Федяяя! Я чувствую, как в моей грудной клетке ползают опарыши. Они падают в живот и пытаются сожрать мою плоть — бросив попытки выбраться из ловушки, анти-эспер оперся спиной и скатился как можно ближе ко дну. Символично. — Ты пьян. Причем в хлам, — констатирует факт Фёдор. — Ты знал, что я приду к тебе. Знал зачем приду. — Стой! Федяяя, послушай! — слегка заикаясь, Дадзай протянул руку к свисающей мантии и потянулся за нее, наконец принимая сидячее положение, хоть и ногами к верху. — Даже если я пьян! Подумай, как это влияет на меня. Будь я пьян, будь я трезв, мои мысли всегда остаются на своих местах, и я вполне способен вести беседы! — «То, что у трезвого на уме — у пьяного на языке». Слыхал такое. Мерзкое утверждение, — отведя взгляд с карих глаз на все еще кровоточащую сквозь бинты руку, Достоевский стянул с себя ушанку, бросая ее на пол. — Во-во! Оно самое! Меня сейчас стошнит опарышами… — несколько раз прокашлявшись, детектив снова упал на дно ванны, закрыв глаза и пытаясь наладить дыхание. Его крупно трясло, руки особенно. — На тебя невозможно смотреть в таком виде. — Я не нравлюсь тебе настоящим? Феденькааа! Послушай! А как думаешь, если я один таков, это можно считать даром? Если на меня не действуют способности, то и эта книжонка не сможет меня убить. Тогда и ты не умрешь. Тогда и можно сделать так, чтобы факт моего существования был даром, просто другим! И.и.И тогда он просто не затронет привычное понимание эсперов, но убьет меня. Убьет меня вместе с тобой! — Нет, Осаму. Так не сработает. Как только все эсперы будут стерты, то и я вместе с ними, а значит и тебя добавить к ним не смогу. Не думаю, если столько людей гонятся за этой книгой, мне дадут много времени, чтобы я сумел прописать все правильно и не сделать еще больше парадоксов. — с тяжелым вздохом, крыса отвернулся спиной к собеседнику, закрыв глаза. — То есть и я никогда не умру? Ааа.Федяя, меня сейчас снова стошнит, — совсем убито проговорив, мужчина прикрыл рот рукой, но его схватили за ворот, с рывком вытягивая из ванны и снова держа над унитазом, заставляя выплюнуть недавно выпитую воду с остатками какой-то непонятной хрени. Фёдор терпеливо держал его, убирая выпадающие локоны, чтобы они случайно не попали под поток отходов. — Сиди тут. Я за водой, — когда Дадзая наконец отпустило, Достоевский поднялся на ноги, забирая стакан и уходя на кухню. Отвратительно. Но детектив не соврал, язык у него подвешен даже в таком положении и размышляет он все равно по-обычному. — Федяяяяя… Федь! А как думаешь, лучший исход каков? — мужчина вернулся уже без мантии, возможно, сложив ее куда-то на стул на кухне. — На данный момент лучший исход, что ты прочистишь горло, — отрезал эспер, снова всовывая воду врагу и смотря, чтобы он не проглотил ее, а прополоскал и выплюнул. — Молодец, потом сними галстук и мы продолжим, раз тебе так не терпится выложить все то, что у тебя на душе. — Ты надеешься, что я расскажу тебе всё? — но Осаму прервали, самостоятельно запрокинув чужую голову назад, раскрыв челюсти и залив внутрь воду, заставляя парня закашляться и вырваться из хватки, чтобы выплюнуть жидкость. — Расскажешь. И нет, я не собираюсь убивать тебя раньше, чем убью остальных. Хочу, чтобы ты видел, как все твои друзья погибнут. Ах, точно, они не твои друзья, но в агентстве тебе все равно лучше, ведь ты питаешь надежды и обещание, данное умершему другу. Ты лишь обманываешь себя в том, что тебе тут нравится, ведь на самом деле ты не понимаешь своих чувств. Делаешь вывод, что если ты находишься в таком состоянии, то и хорошо тебе быть не может. Да и сам понимаешь, что тебя держат как выгодную пешку. Возможно, кроме того мальчишки-тигра, ведь он добрая душа и от чистого сердца заботится о каждом. Такой проницательный. Не стыдно давать ему надежду на то, что тебя можно спасти? Ты ведь и сам понимаешь, что его слова по итогу ничего не изменят, даже если это решит какую-то часть твоих проблем и ты отпустишь Оду. — Что за словесный понос, Федя? — наконец опустошив стакан, Дадзай откинулся спиной к стене, начав развязывать галстук. — Ты и сам не лучше - врешь, что не убиваешь меня только из-за того, что хочешь посмотреть на мои потери. Недавно ты сам сказал, что и они не имеют для меня значение, тогда и смысла оставлять меня в живых нет.       Фёдор промолчал, тяжело вздыхая. Хотелось ударить это ужасное лицо об стену или выдрать язык с корнем, чтобы он сдох от большой потери крови. — Ты ведь тоже чувствуешь, как за тобой постоянно следят? Чувствуешь, как все это больше напоминает галлюцинацию, а не реальный мир? — Когда-то ты создал точно такой же мир, добавляя самому себе больше страданий. Напомнить тебе, что по итогу ты покончил с собой? И тебя даже не волновал тот Ацуши и Чуя, находящиеся под твоим главенством, босс портовой мафии. Что же тебе мешает и здесь умереть? — тихо цокнув, Достоевский снова сел на бортик ванны, внимательно осматривая зеркало, на котором лежала пачка сигарет. Тишина затянулась, отдаваясь такой же гнилой рвотой и одиночеством. — Раздевайся. Тебе надо избавиться от этого ужасного запаха.       Махнув у носа ладонью, Демон поднялся на ноги, выкручивая кран и настаивая температуру воды. Анти-эспер, тяжело вздохнув и очередной раз прокашлявшись, рывком дотянулся до ванны. Склоняясь к полу, он с трудом что-то видя и похоже теряя сознание, стал расстегивать пиджак и рубашку. Достоевский сидел поодаль, сложив руки на груди. Место у стены, где сидел враг, приняло кровавое очертание, а чужие пальцы уже начали чернеть от перетянутых бинтов. Он ранил не только руку. Край верхней одежды отодвинулся, откуда показалась еще одна кровоточащая рана, с которой тягуче лилась кровь. Смотреть на этот пропитый ужас было уже невозможно, поэтому Фёдор помог снять пиджак, все время скрывающий порез, и рубашку, поднимая собеседника на ноги и ставя его так, чтобы он не упал. Пальцы подцепили бинты у ребер, начав их разматывать до плеч, а потом до локтей. Некоторые из участков были закреплены специальными наматывающимися пластырями, дабы все достаточно плотно сидело на теле - откреплять их было невыносимо раздражительно. Недавно перевязанные вены снова открыли, буквально отдирая со слипшимися нитками отдельные участки кожи, превращенные в фарш. Дальше бинты стали разматывать с шеи и живота, откидывая куда-то к выходу. Всё время шатен чуть ли не падал вперед, пытаясь уловить происходящее и продолжить вести диалог. Но эспер быстро покинул его, уйдя из ванны и приказав ему окончательно раздеться, пока он займется своим делом.       Детектив и разделся, хоть и несколько раз ударившись о стену головой, когда пытался размотать и с ног свою «марлевую защиту». Две раны до сих пор кровоточили, но кровь стала постепенно запекаться. Дадзай иногда скользил из-за собственной алой лужи на полу, поэтому, как только закончил с одеждой, с громким хлюпаньем упал в воду. Ванна уже набралась до половины, поэтому ему ничего не помешало нырнуть с головой и перестать дышать. Просто перестать в принципе что-либо делать. Даже мысли не появлялись. Это казалось самым логичным решением (когда даже думать стало физически больно, что уж говорить о попытках дышать и двигаться), до момента, пока его снова не схватили за волосы и не заставили сесть. — Двигайся ближе к крану. Мне тоже место нужно, — озлобленно выронив слова, Достоевский снял с себя рубашку. Осаму ясно знал, что он просто не собирается тратить воду у себя. Не выгодно. Такова уж Япония со своими правилами на житье. — Почему к крану? Тут бортик под прямым углом! — из-за воды, попавшей в глаза, ему не удавалось посмотреть на врага. — Потому что я не собираюсь лежать там, если тебя снова вырвет. На такое я точно не подписывался, так что будешь сидеть рядом со смывом. Тут и так все в крови, — сложив на трубы всю одежду, брюнет наконец забрался к детективу, проверяя на сколько вода горячая.       С еще одним тяжелым выдохом Фёдор сел на колени, пододвигаясь к Осаму и опираясь на его плечо, он дотянулся до ручек, открывая побольше поток с кипятком. Становилось потеплее и пар медленно подниматься, растекаясь по всей ванной. Крыса наконец расслабился, отползая подальше и опираясь спиной о все еще холодную спинку. Задрав голову к верху, он закрыл глаза, просчитывая в голове, что же ждет этой ночью дальше. Вопросы о смерти уже изжили себя, ведь оба прекрасно понимали, как каждый смотрит на это. И все же истинных ощущений Достоевскому никогда не понять, как бы он не пытался или как бы похожи они не были. Возможно, этот идиот гораздо одинок несмотря на то, что его кто-то сейчас понимает или понимал раньше.       Помимо воды на коже теперь ощущалась и кровь, а Дадзай так и сидел, растирая лицо, чтобы хоть что-то увидеть. Фёдор же просто вслушивался в страдающие стоны, пока к нему не пришло еще одно осознание и он, подскочив, взял врага за волосы, опрокинул на себя. Так резко, что анти- эспер ударился носом о его ребра, а после перевернулся на спину, ведь чужая рука заставляла усесться в плотную к нему. Видеть, как эта сволочь блюет в его сторону — удовольствия не предоставлялось. Устроив голову на животе, Осаму стал тихо сопеть, будто сейчас уснет, но голова так трещала и болела, что невозможно было успокоиться. Его нос резко заткнули и с силой погрузили под воду. Реакции не последовало, парень просто лежал с открытыми глазами, пока Достоевский наблюдал сверху. Воздух с пузырями вышел из легких, заставляя удушаться. Смерть не чувствовалась совершенно никак, а глаза давно помутнели, не реагируя даже на свет. Какая-то легкость стала растекаться в венах, но сознание не уходило. Он просто лежал, не дыша и не двигаясь. Внутри совсем пустота. Можно ли теперь с уверенностью утверждать, что ты не человек и ничего живого в тебе не осталось? А может он что-то иное?       Снова хватают за волосы и вытягивают на воздух. Детектив даже не хватал воздух обратно, он просто заново стал дышать, закрыв глаза и укладывая руки под спину Фёдора, где было свободное место. Враг стал поглаживать его по мокрой голове, укладывая локоны как ему было удобно. — Что почувствовал? — словно мурлыкая, льстиво поинтересовался Демон. — Что-то твердое под головой… — в него резко окатили волной воды с кровью. — Федяя! Неприятно вообще-то! Постыдился бы хоть! — Желание получить по лицу у тебя даже в таком состоянии остается? — Да ладно, ладно! Ничего не почувствовал, — добавив совсем не внятное «импотент», Осаму перевернулся на бок к стене, чтобы рана на животе оказалась поближе к поверхности. Вода уже набралась ему по плечи и была неимоверно горячей, словно они оба устроили для себя ад с котлом. — Ты мертв, Осаму. Давно мертв, как я. — Можно ли считать это окунание как посвящение в боги? Я стал богом? — он будто бредил. — Да, считай так. — Ужасная участь… — Дадзай поднялся на колени, выключая кран и доставая из упаковки на раковине сигарету. Достоевский смекнул быстро, достав из штанов на трубах зажигалку.       Анти-эспер подполз к брюнету, зажав в зубах фильтр и ожидая, пока ему зажгут эту маленькую дозу никотина. Прошлое вспыхнуло внутри новой болью, как только вспыхнул и огонь. В комнате сразу осел ужасный запах. Пепельницу поставили на один из бортиков у головы — место вполне позволяло не беспокоиться, что она упадет. Взгляд совсем затуманен. Он не показывал ровным счетом ничего. Осаму тяжело затягивается и прокашливается, так как в горле оказалось слишком много дыма. Сигарету у него забрали и тоже сделали одну затяжку. В какой-то момент оба соприкоснулись, когда Достоевский положил локти по разные стороны ванны и смотрел прямо в глаза. Изо рта повалил дым и Осаму, вернув свою сигарету, сбил легким щелчком ее пепел в воду. Фёдор совсем не понимал это действие, но говорить ничего не стал. Все равно сигарета из-за влажности тлела слишком медленно. Следом выпустив клубу дыма, Дадзай почувствовал, как нервы в голове наконец стали охлаждаться и неприятно чесаться. Он вновь улегся на тело мужчины, случайно обжигая его ребро, хоть звука шипения за ним не последовало, лишь твердый агрессивный взгляд. На коже останется волдырь. А Осаму так и пялился на такого раскрепощенного врага, оставляя слишком много слюны на фильтре, который после сразу оказался во рту у крысы. Поморщившись, мужчина закинул голову назад, давая этим волю собеседнику. Во рту также пересохло от слишком «шершавой» поверхности воды. Пепел снова сбили, но уже туда, куда он должен был попасть изначально. Только сейчас до детектива дошло, что все время в комнате был выключен свет и дверь была открыта на распашку, показывая вид из окна на улицу. Там горели фонари и падал снег. Ощущалась какая-то опасность.       Эспер довольно оскалился, чувствуя, как чужой кадык резко вздернулся вверх и сразу же опустился. Фёдор чувствовал себя вполне комфортно даже когда на его грудь положили руку, чтобы окончательно выкурить сигарету и бросить бычок в пепельницу. Но выбросить просто так его не дали. Нос и так сильно заложило, поэтому брюнет забрал бычок, затушив его о лопатку врага и уже после выкидывая в пепельницу. Своеобразная месть за отметину на ребре. И дальше все успокоилось. Дадзай лежал на чужой груди, пока в его волосах копошились пальцы. — Мы ведь не пересекались с тобой долгое время. Как ты понял, что нужно прийти именно сегодня? — сонно пробубнил Осаму, положив перерезанную руку, что наконец перестала быть синей, на бок. — По той же причине, почему именно сегодня ты напился и пытался покончить с собой. Ты знал, что я приду, а я знал, что надо сегодня, — даже на пояснение это не было похоже, но оба понимали почему так. — Тогда почему мы медлим? — Это последний такой момент, ты и сам знаешь. Мы никогда не отречемся от своих сторон, даже если весь этот мир сборище теней, среди которых одаренные лишь белые пятна, принижающие обычных существ. Бог задумал всех по своему подобию, а дары — это одна большая ошибка. — Если этот мир «чужой», почему мы не можем сделать тут то, что выходит за рамки допустимого среди обычных теней и пятен? — Мы зашли слишком далеко, Осаму. Если кто-то из нас попытается, то это повлечёт еще более ужасные последствия, которые убьют как меня, так и тебя. Нам повезло, что все идет близко тому, как задумывалось, только мы с тобой рушим возможные рамки. Если это останется только между нами, то последствий все равно не избежать. Мы обречены, а единственное спасение лишь смерть. Ты прекрасно знаешь, что нас не примут, — по груди начали течь чужие слезы. Шатен прекрасно все понимал, но и больно ему не было. Просто странное ощущение заставило выдавливать это. Боль совсем по-другому проявлялась у него и сейчас было нечто иное. Он просто молча рыдал, уткнув взгляд в белый бортик. — Мы здесь чужие, — тихо сказал детектив, слушая как участилось биение сердца человека, лежащего под ним. К щеке нежно прикоснулись, поднимая голову и заставляя смотреть в фиолетовые глаза. В них не было ни капли искренности. — Я бы любил тебя, Осаму. Если бы не этот мир, я бы любил тебя. — От этого только хуже. Мы ничего не чувствуем, ты так уверен, что не будь этого всего, мы бы и правда любили? — Я уверен в этом. Но сейчас для меня ты лишь враг, который здесь не стоит мне и малейшего цента. Даже опираясь на то, что я нашел человека, похожего на себя, который может меня понять, ты для меня пустой звук. Но в другом мире я бы тебя любил. — И что остается? — убирая лицо от руки, Дадзай обессилено упал на Фёдора. — Ты и сам знаешь. В сигарете ведь был не только ее изначальный состав? — лукаво улыбнувшись, Достоевский провел ладонью по спине, задевая шрамы и сдирая слой грязи, которую по всей видимости Осаму плохо промывал.       Детектив приподнялся, наблюдая за тем, как быстро менялось настроение собеседника, что только служило выгодой для нынешней ситуации. Склонив голову, его язык прошелся по выпирающим из-за худобы ребрам. Он во мгновение пересох, скорее уже царапая поверхность, нежели сглаживая ее. Рука соскользнула из-за воды, заставляя переставить ее на чужое плечо, а самому пересесть повыше, неприятно упираясь коленями в бортик. Достоевский достаточно высокий, чтобы вытянуть ноги до противоположной части ванны и не соскальзывать в воду. Сердце забилось быстрее, когда язык прошелся по соску, оставляя его набухать. Все ласки начали направлять на область вкруг кадыка, обильно его смачивая и оттягивая зубами кожу. Фёдор хоть и был завлечен, но отвращение от такого жалкого зрелища лишь нарастало. Подсыпать в сигареты наркотики не лучшая идея, а для этого опьяненного существа тем более ничем хорошим не грозило. Но самообладание удалось сохранить из-за вспомнившейся музыки в голове. Достаточно динамично и страстно.       Дадзай, опалив горячим дыханием набухший сосок, взял его в рот, начав посасывать и играться с ним, пока по его ногам проходились ладонью. Из-за упертого в грудную клетку носа было неудобно, от чего шатен недовольно мычал. Со стороны слышался лишь тихий смешок. Вода, полностью помутневшая от крови, начала охлаждаться. Осаму уже хотел сползти поцелуем ниже, но лишь набрал в рот воды, сразу ее выплевывая и выбивая кашлем то, что попало в глотку. Он несмотря на еще большую неприязнь партнера поцеловал его плечо, начиная полизывать место чуть ниже ключиц. Со спины снова содрали слой грязи, который по несчастью остался под отросшими ногтями. Достоевский фыркнул, схватившись за волосы и оттягивая от себя горе суицидника, показывая на свои пальцы с немым вопросом «Какого черта?». Он закатил глаза, когда анти-эспер вместо внятного ответа взял фаланги в рот и зубами цепляясь за каждый ноготь, стал откусывать их и выплевывать куда-то в воду — не важно сколько он отодрал и начали ли потом руки кровоточить. Фёдор положил голову назад, с силой впихивая пальцы глубже и цепляя ими чужой язык, вызывающе сжимая его. В этой обстановке терять было уже нечего.       Наскучивший процесс заставил выдернуть руку со рта детектива. Брюнет ясно заметил на указательном пальце кровь, оставшуюся из-за того, что кожу слишком сильно прокусили. Осаму, изнывая от холода на спине, хотел уже откинуться назад, но его резко притянули ближе к себе, от чего больно задели пах. Теперь Дадзай сидел на чужой талии, расставив руки по бокам от головы эспера. Из-за не особо высокого уровня воды, головка члена оказалась на поверхности, сильнее ударяя по контрасту температур. Оценивающе уставившись на нее, а после на шатена, лицо которого оказалось в неприятной близости, крыса наконец отпрянул от спинки, целуя врага в губы. Поцелуй вышел горький, прерывистый и мокрый, что слюна иногда капала на грудную клетку. Полностью наваливаясь на партнера, детектив выгнул спину, от неприятного жжения отводя ноги чуть назад и почти вставая на колени. Долго не теряя времени в него сразу проникло два пальца на половину, от чего хотелось прокусить язык. Вода — самая херовая смазка, которую можно придумать. Все тело сжалось, будто чувствительную кожу содрали до мяса. Глубже вводить и не собирались, лишь приподняв таз над водой, чтобы при растяжке внутрь не залилась вода. Пальцы осторожно разводили колечко мышц у самого входа, а третий - указательный - отодвигал его вниз, когда было достаточно пространства хотя бы для ногтя. Ноги напряглись сильнее, а член дернулся от ласк. Осаму наконец отстранился от губ, тяжело вздыхая через рот и пытаясь не упасть.       Растяжка продолжалась до тех пор, пока кожа хотя бы не начнет отвисать, когда ее оставляли в покое. Все это время руки царапали чужую грудь, моля от холода внутри продолжить дальше. Фёдор за это время еще как-то умудрился открыть слив, чтобы убрать уровень воды пониже, ведь она уж совсем стала мешать (да и не хотелось потом сидеть в жидкости, состоящей из спермы и крови), но полностью от нее не избавились. Дадзая наконец опустили на член, что вполне спокойно вошел внутрь, не причиняя дискомфорт. Спина выгнулась до хруста, пока партнер начал откушенными ногтями водить по чужой головке. Верхнему совсем не давали возможности перевести дыхание, но Достоевского только возбуждало его положение — когда израненное тело находится так близко, а затылок чуть ли не ударяется о лопатки, «ломая» шею, всё вводило в восторг. Физические силы крыса довольно ограничены, поэтому именно такая поза была ему по душе. Пьяный Осаму совсем бы не был способен нормально вставить пальцы в задницу, не то что член, пускай хоть просто будет подниматься и падать.       Привыкая с минуту, шатен и правда стал двигаться, стараясь хоть как-то задать темп. И не понятно, громко дышит он от возбуждения или от наркотиков. Предэякулят Демона выделился в достаточном количестве, чтобы узкое нутро могло принимать в себя половой орган. Вместо ожидаемого хлюпанья были слышны только шлепки кожи и еле пробивающийся вместе с дыханием голос. Фёдор наконец продолжил невесомо водить ногтем по основанию члена, иногда задевая мошонку, положив свободную руку на подбородок анти-эспера, стирая с него слюну. Дадзай с тихим мычанием, сжал зубы, — колени почти стерлись от постоянного прижатия - но это не мешало продолжать доставлять удовольствие. Склонившись от усталости вперед, детектив снова взял в рот сосок, вылизывая его. Крыса откинул голову назад, слишком громко выдыхая и сжимая ладонь на затылке суицидника.       Чуть ускорив свои движения, Осаму достиг оргазма, изливаясь на свой живот и доводя партнера до первого тихого стона. В этот момент за окном проехала машина, свет фары которой попал в комнату, а после и в ванну, освещая то, в каком наслаждении прибывали обе «тени». Нижний кончил следом, почти вскакивая от резкого расслабления. Его руки обхватили чужую спину, заставляя наконец прерваться и отстраниться от груди. Не понять от чего, но шатен начал кашлять, утыкая лоб в шею. Достоевский, переведя дыхание, скинул с себя врага, что тот свалился на спину, ударяясь головой о бортик. Брюнет навис над ним, но лишь чтобы дотянуться до душа и включить его, смывая с их тел ненужные жидкости, включая кровь, растёртую по всей нижней части, как и ванны, так и мужчин. Дадзай молча смотрел на Фёдора, не подавая дополнительных признаков сознания. Даже сейчас его взгляд казался мертвым. Достал, за что и получил струями воды в морду, наконец начав двигаться и закрывать лицо руками. — Что тебе приснилось? — уже после вытирая свое тело первым попавшимся полотенцем, спросил крыса, возвращаясь к тому, с чего они начали. — Вечное падение. Я падал с самой высокой башни, но все никак не разбивался. Летел слишком долго. Все время я надеялся, что вот-вот и все закончится. Я чувствовал вину за то, что еще жив, за то, что сделал слишком много ужасных вещей, за то, что из-за такого никчемного меня страдают те, кто был не достоин этого. Но я не смею говорить, что мое рождение привело только к хаосу. Я забрал Гин, Ацуши и Акутагаву, вытащив их из ужаса. Хотя я сам не ощущаю ровным счетом ничего. Я просто как персонаж без реальной личности, созданный выполнять роль наставника, но никогда не обретать кого-то для себя. Создан быть учителем, а когда что-то наконец нахожу хоть какую-то ценность для себя — теряю. Каждое мгновение даже в этом сне казалось не настоящим, я ощущал чужие взгляды, мне мерещилась чья-то рука с карандашом. Она чертила что-то будто на моем теле, оно отбирало у меня все живое, заставляло разлагаться. Моя роль — проводник. Который навсегда останется мертвым, как бы не пытаясь дать ему душу, — Осаму все еще сидел в ванной, смотрел в пустоту и покачивался вперед-назад. — Это был не кошмар, — одеваясь почти полностью, Достоевский уже не мог смотреть в его сторону. — Это — жизнь. Твоя жизнь. Горло резко перекрыло, а холод растекся по всему телу. Из глаз снова потекли слезы. Фёдор ушел. Ушел с мыслью, что его враг почти сошел с ума. Возможно.

Ведь никто не хотел на следующий день вытащить из реки труп.