Da fing mein Leben an, als ich dich liebte.

Дворец. Богатый, сдержанный лоск и статус. Роскошь сквозит сквозь ставни, плавленным золотом выливаясь наружу, дабы напоить бедняков и любопытных зрителей, что по случайности будут воочию видеть сегодняшнее торжество. Все уже позабыли о поводе. Зловоние из ароматов роз и абсента пропитало тела всех присутствующих, что своим дежурным, искусственным смехом пытались уверить в своём происхождение. Каждый хочет выделиться и доказать, что он перспективнее, лучше, талантливее - - Выродки! Звон разбившейся посуды оглушил стены комнаты. - Где вы шлялись всё это время? Мужчина с царапающим, каркающим голосом разбил очередную диковинную вазу, стоявшую на блеклом, ничем не примечательном коричневом столе, что так вписывался в интерьер комнаты. Голос его звучал грубо, будто он его пропускал через треск собственных костей. Трость опасно засвистела в воздухе сбивая пятилетнего мальчишку с ног, заставляя его глухим стуком распластаться по полу. - Отец! Что вы делаете? Фигура побольше склонилась над ребенком со всей заботой и волнением залепетала над тельцем. - Прочь с дороги. Или ты тоже хочешь получить? Черные, гневные глаза, переполненные ненавистью и жаждой крови устремились, впиваясь в своих детей. - Прошу вас отец, это всё я! Я хотел Берлину показать место в саду. Я-я не думал, что мы так задержимся. Юношеский, неокрепший и ещё не сломавшийся голос был точно противоположность этому скрипящему баритону, который отчитывал отпрысков. - Ты что, своей пустоголовой головой не мог уследить за временем? Берлин должен был предстать как новый наследник, перед всеми уже пол часа назад. Ты хоть понимаешь в какое положение ты меня ставишь? Мою репутацию? Отвечай! Хлесткая пощечина подогнала Ганса, дабы тот не задерживал с ответом. - Мне нет оправданий отец. Я очень перед вами провинился. Слёзы моментально заслонили собой взор, эти горькие, соленые капли вот вот были готовы вырваться из оков янтарных глаз и выжечь собой красные от побоев щеки. Но нельзя. Это ещё больше разозлит родителя. - Переодевайтесь. Убожества. После банкета, мы с вами ещё поговорим. Стук трости о дубовый паркет обозначил завершение разговора. Промедлив буквально ещё мгновение Кенигсберг подлетел к лежащему ребенку. - Святая дева Мария! Сокровище! Покажи где болит! Мне так жаль! Детские ручки впились в хлопковую ткань некогда белой рубашки, что за сегодня успела испачкаться в грязи и вдоволь пропитаться зелёными соками июльской травы. - Ганс...Тебе тоже больно. - Нет, что ты, Мой Волк, мне совсем не больно. Видишь? Я улыбаюсь! Смотри! Губы на юношеском лице растянулись с стороны, изображая подобие улыбки. В этот момент руки желтоглазого затряслись, будто бы все силы ушли на то чтобы выдавить из себя эту фальшиво изогнутую линию губ. - Я слабый...я никогда не смогу защититься тебя от него. Он всегда будет делать тебе больно. Поистине. Слишком взрослые слова и взгляд был у этого пятилетнего ребенка. Всё слишком. Так не должно быть, дети его возраста наивны и мечтательны, они не должны задаваться подобными вопросами. - Сокровище... Адольф, не волнуйся за меня, со мной всё будет хорошо. - Я выросту и буду защищать тебя! Никто и никогда больше не сделает тебе больно, а если попробует - ОН пожалеет. В этот момент, детское лицо исказилось в гримасе абсолютной ненависти и гнева, такая же, что частенько застывала на лице единственного родителя-тирана. Эти чистые, небесные глаза заволокла черная, смоляная мгла, ещё чуть-чуть и он начнет капать на этот исцарапанный паркет. - К-конечно, Сокровище, я буду с нетерпением ждать этого дня, когда ты засияешь в своём величии. И тебе ничего не будет страшно. Я буду рядом с тобой. Рядом. Рядом. Рядом. Рядом. . . . - Ты должен быть РЯДОМ со мной! И поддерживать любую мою идею, какого черта ты сейчас вываливаешь мне этот бред! Вы предатели, вы все чертовы предатели и слабаки! Срывающийся на хрип тенор голосил, выплевывая яд на своего подчинённого, что покорной ивой застыл перед столом, не смея говорить, пока младший не закончит. - Адольф...я рядом с тобой. Я и не думал тебя предавать... Война она затянулась, ты же сам понимаешь...у нас нет шансов на победу... больше ничего нет. Если сейчас мы объявим капитуляцию, то всё ещё можно спасти. - Закрой свою пасть тряпка! Трус, бесхребетный идиот! Губы сжались в тонкую полоску. Янтарные очи уткнулись в пол не смея более подняться. И заглянуть в эти родные заблудившиеся в гневе глаза. - Если бы ты знал, как я устал, от всех тех слабаков и немощных уродов, что окружают меня! - Адольф...не говори так, я и Эрика...мы пытаемся тебе помочь. Ты просто сейчас не в себе, тебе нужно успокоиться. - Не указывай что мне делать! Документы шелестом осели на красном ковре. - Все вы... предатели... Как в бреду повторил младший хватаясь за голову. - Сокровище...выслушай же, ты же становишься как он- Договорить Кенигсбергу не дали, оглушающая оплеуха припечатала его к стене и тот словно загнанная хищником жертва затравленно уставился в родные черты лица. Длинные пальцы огладили покрасневшую кожу и опасливо обратились к черноте в глазах младшего. Видимо Берлин и сам понял всё то, что натворил, через этот взгляд. Он почувствовал всю боль, обиду спрятанную за этими лимонными веждами. Сколько они копили в себе эти страдания и муки и только сейчас они треснули, именно в этом момент. - Мне больно... Адольф... очень больно... Торопливые шаги остались за дверью, оставляя хозяина кабинета наедине, в одиночестве. . . . - Прошу прощения! У меня есть, что сказать! Все взгляды устремились в тонкую, робкую фигуру немца, что всё время сутулился, пытаясь будто быть ближе к земле, более незаметным, являясь по совместительству старшим братом жениха. - Тост! За невесту и жениха! Под одобрительное улюлюканье гостей Ганс заговорил, с тоской отрывая каждое слово от своего сердца. - Я рад... находиться здесь, вместе со всеми вами... Это очень значимый день для моего брата, дорогой Эрики и меня... Ведь мой младший брат вступает во взрослую жизнь... Я очень счастлив. Хочу пожелать вам... счастья и чтобы ваша любовь она горела всегда в сердцах...любите друг друга, ведь такие истинные союзы случаются раз в с-сто лет. Одинокая слеза угодила прямо в стакан с шнапсом, ядом растворяясь в жидкости. Потные ладони крепче обхватили хрустальный стакан, будто боясь, что тот может выскользнуть из рук и разбиться в дребезги о мраморный пол. - Ой, да хватит тебе! Нюни развел! Только ты так можешь! Смех охватил праздничный зал. Такой громкий. Златоглазому он казался оглушающим. - Да, правда, что это я...хаха... Выпьем за ваш союз! . . . - Эрика! Нет! Нельзя мне так! Я же всё таки мужчина! - Ганс, не дуйся, тебе очень идёт, ты так подчеркиваешь свои глаза, я тебе не стану врать. Её заливистый смех можно было сравнить с перезвоном сотни церковных колоколов или пением ангелов, которые снизошли до смертных являя им свой божественный лик. - Остался последний штрих.... В-о-о-от т-а-а-ак. Растягивая гласные словно мед девушка отстранилась от лица парня, который только и делал, что старался дышать через раз, чтобы запомнить каждую деталь на безупречном лице. - Я-я могу посмотреть? Он так и не понял как зеркало очутилось в его руках. То самое, которое он ей подарил на её день рождения. Белое золото, так идеально подходило к невинной Эрике, что тот ни секунды не сомневался в выборе подарка. - Н-ну... Как я тебе? К-красавчик? - Безупречен как всегда Ганс, не сомневайся в себе. - Тогда я могу посоревноваться с-с тобой? Девушка вновь озарила сиянием своего смеха помещение библиотеки, в котором они часто коротали время за чтением или обсуждением того или очередного романа. Его обкусанные губы мокрым касанием застыли на её вишневых устах, но тут же отстранились. Девушка больше не смеялась, она ошарашенно вглядывалась в лицо собеседника, будто увидела его впервые. Дверь в библиотеку отворилась оповещая о прибытии нового гостя. - А... Вот вы где! Две подружки собрались за сплетнями. Адольф расчертил своими отточенными шагами пол помещения приближаясь к "парочке". - Эй, что вы тут? Ахах! Боже, что у тебя с лицом Кенигсберг? - Я-я его накрасила! Правда красиво получилось? Видимо Вена быстро оправилась от шока и решила сделать вид, что ничего и не было пару мгновений назад, но её волнение выдавали аккуратные пальчики, что сминали голубой дирндль. - Прелестно. Может ты ему ещё своё платье одолжишь? А то как-то не цельно выглядит. - Адольф... Кенигсберг попытался, хоть как-нибудь прекратить насмешки брата, но видимо его макияж стал хорошим таким поводом для издёвок. - Да? Фрау Кенигсберг? Я вас слушаю? Скрывая за отросшими, блондинистыми волосами свою печаль и горечь разбитого, отвергнутого сердца Ганс поспешил покинуть библиотеку, ни сказав и слова. . . . Сколько раз клялся себе и стенам Не быть тяжестью, якорем Не цепляться за руки людей Начинаю гулять по кругу и кричать Не в первый раз сквозь тьму прожитых дней... . . . Поезд. Сотни голосов, но ни один не принадлежит кому-то родному. Язык чужой, царапающий барабанные перепонки и гланды осел в голове мерзким непроходимым смогом. Мужчина с застывшим янтарем в глазах меланхалично расматривал сменяющие пейзажи за окном. Но они не менялись. Всё такие же серые и безжизненные. Перестройка идёт полным ходом. Разгромленные города восстанавливаются, возвращая себе былые краски, но где-то на окраинах всё движется слишком медленно и прогресс так и не заметен. Рукав прошёлся по оставшемуся на столе полукружию от мокрого донышка кружки с черным чаем, экзотичный напиток так приелся Кенигсбергу, видимо один из единственных плюсов чужбины. Подумав о тех, с кем он вынужден теперь тесниться на карте блондин скривился, будто перед ним раздавили жука, отпивая ещё глоток тот откинулся на жёсткий матрас кровати. - Путь предстоит долгий. . . . Калининград. Звучало как оскарбление каждый раз когда срывалось с чьих-то уст, не важно в какой тональности было произносимо новое имя оно издевалось каждой буквой. Ганс чувствовал себя лошадью, которую клеймили раскалённым тавро, чтобы все знали кому скотина принадлежит и когда та попытается сбежать, чтобы её могли выследить и вернуть, предварительно заковав в цепи, не давая твари больше шанса вырваться. - На этом пожалуй всё. У кого-нибудь ещё есть вопросы? Металлический голос Москвы пугал, каждый раз смотря в эти холодные, безжизненные глаза хотелось саморучно утопить себя жерле вулкана, дабы немного отогреться после встречи с этими бесконечными ледниками вместо очей. - Свободны. Все покорно встали, расходясь кто куда, разговаривая по дороге о своем. Кенигсберг тоже пошёл, смотря куда-то сквозь стены, быть может он старался увидать через них родной край. Заглянуть в родные голубые глаза, испытать жар от клыкасной улыбки и вновь услышать этот звон колокольчиков. - Ганс? Мир ушёл из-под ног. Секундная заминка длинною в вечность разделила его серые будни, смешивая их с радостью жизни. С желанием жить! Немец не осознал, как его оторвали от земли, как его начали кружить и радостно что-то шептать прямо в загривок, лишь когда его поставили обратно на пол он смог выйти из ступора. Рука зависла в воздухе и неверяще остановилась на щеке обводя кривой, свежий шрам, расделивший лицо его брата. Но это не то на чём заострил своё внимание старший из немцев. - С-сокровище. Твои глаза... вернулись...