Недотёпа

В квартире Фёдора было темно. Окна единственной жилой комнаты, совмещающей в себе гостиную, спальню и рабочий кабинет, были плотно зашторены; а когда Осаму распахнул бледно-синие портьеры, за ними оказались ещё и непробиваемые светом жалюзи. – Как можно жить в таком мраке, Фёдор? Ты как самая настоящая крыса. Достоевский, зашедший следом за гостем, недовольно сощурился. Глаза, что привыкли к полумраку и холодному свечению монитора, резанул яркий солнечный свет. – Если я впустил тебя в квартиру, то это не значит, что тебе дозволено здесь хозяйничать, – прохрипел он, отталкивая Дазая от окна и возвращая жалюзи в прежнее, закрытое положение, – У меня свой порядок, так что не трогай здесь ничег... В следующий же миг позади раздался короткий крик, а за ним – череда грубых ругательных слов. Он обернулся. – Твою мать, Осаму! Парень зацепился за ворох проводов, разбросанных по полу, и едва удержался на ногах. Один или два провода выдернулись из соответствующих разъемов: где-то что-то щёлкнуло, потухло. – Как тут вообще можно ходить? Везде одни провода! – возмутился Дазай на ломаном английском, глядя на результат своей неосторожности. Он опустился на колени, взял в руки один вылетевший шнур и стал высматривать место, куда он прежде был подключен, продолжая тихо ругаться на родном японском. Но в полумраке, который снова воцарился в помещении, ничего было не разобрать. Фёдор страдальчески вздохнул. – Блядь... – вырвалось у него на привычном русском, когда он рассмотрел в руках Осаму ещё штук пять вырванных из гнёзд проводов. Японец недоумённо посмотрел на него, не поняв значения сказанного слова, но по лицу Достоевского тут же определил, что конкретно напортачил. И что слово это, скорее всего, не из приятных. – Давай сюда, я сам разберусь... – мрачно заговорил Фёдор уже на английском, опускаясь рядом с приятелем на пол и выхватывая шнуры из его рук. Осаму с любопытством взирал сначала на то, как прославленный русский хакер перебирал провода и искал им подходящие разъемы в глубине рабочего стола, в кромешной тьме (и как там можно что-то увидеть?), а потом на его недовольное, но усердное лицо, освещаемое только тусклым светом мониторов. Сведя тонкие чёрные брови, Достоевский уставился на него в ответ и проговорил с едва заметным раздражением в севшем голосе: – Чего смотришь? Иди на кухню, только смотри, не зацепись за что-нибудь ещё. – Что это было за слово, которое ты сказал? Это русский язык? – с нескрываемым интересом спросил Дазай. Фёдор не сразу понял, о чем шла речь. Но когда это самое слово ему вспомнилось, его губы исказила загадочная усмешка. – "Блядь"? О, если хочешь, я могу научить тебя парочке русских слов, когда разберусь с этим, – подозрительно весело произнес он и снова стал копошиться в многочисленных проводах. – Ну, а что значит это... "плядь"? – Хм... – глядя на то, с каким детским любопытством Осаму ждёт от него пояснения, Достоевский решил немного поиграть с его наивной жаждой знаний: – Это ласковое обзывательсво. Означает "недотёпа". Уже на кухне, пока Фёдор ставил чайник на плиту, Осаму позволил себе немного расслабиться в этом до жути неудобном жилище. В этой комнате было посветлее и провода под ногами не валялись; ноги мягко ступали по черно-красному узорчатому ковру. Из всей мебели был только белый кухонный гарнитур, деревянный стол да пара стульев. На подоконнике одиноко стоял цветочный горшок, а в нём - ярко-зелёное остролистное растение, наверняка искусственное. У Достоевского в доме не уживётся ни один живой организм, в этом японец, почему-то, был уверен. Дазай уселся на одном из стульев, подобрал под себя ноги и задумчиво посмотрел на причудливую старую люстру под потолком. – Блядь... – М? – обернулся на него Фёдор. – Странное слово. Ты произнёс его с такой интонацией... я уж подумал, что в живых после этого не останусь. А тут такой безобидный перевод. Кухню наполнил густой аромат черного чая и бергамота, и Осаму с удовольствием втянул в себя воздух. – Русский очень неожиданный язык, знаешь ли, – с улыбкой произнёс Достоевский, поставив на стол две аккуратные чашки с чаем, – Ласковые слова у нас могут звучать грубо, а грубые – ласково. По одной интонации и не сообразишь. – Хм... какие это, например? Фёдор задумался. Со стороны казалось, будто он припоминает уже слегка забывшиеся после долгой командировки в Японию русские слова. На самом же деле он все их помнил очень ясно, только думал над тем, в каком переводе представить их своему иностранному гостю. – "Милый друг" на русском будет "господин". – "Господин"? – со смешным акцентом повторил Дазай, и его неумелое произношение заставило Федора улыбнуться, – Тогда ты, получается, мой господин? – Именно так, – снисходительно улыбнулся Достоевский и, стараясь сдержать смешок, сделал небольшой глоток чая. Пока Осаму тренировался в произношении нового выученного слова, то и дело повторяя его, на телефон Достоевского поступил звонок. – Да, Коль, – кивнул он, вслушиваясь в торопливую речь Гоголя, а после тяжело вздохнул, – Не могу сегодня. Этот остолоп из Детективного Агентства у меня в гостях. По делу, Коля... Завтра свидимся. – Гос-по-дин... господин Достоевский! На пару мгновений тонкий голосок по ту сторону провода затих. – "...чем вы там занимаетесь, Федя?" – Да говорю же, дела. Всё, мне некогда. Фёдор сбросил трубку, а Дазай, снова заслышав его русскую речь, поспешил поинтересоваться: – О чём вы говорили? – Я сказал своему коллеге, что сегодня принимаю тебя в качестве гостя, – не стал врать он. – Я не слышал, что бы ты упоминал моё имя... Достоевский замешкался, но быстро нашел, что ответить: – Оно там было, Осаму. Только на русском оно звучит немного иначе. – И как же? – "Остолоп". Парень недоверчиво посмотрел на него, и Фёдор уже успел подумать, что тот каким-то образом догадался, что ему нагло врут. Но, кажется, обошлось. – Ос-то-лоп? – переспросил он, как бы смакуя слово на языке, – Остолоп Дазай. – Быстро схватываешь, приятель. После чаепития и краткого урока под названием "Русский от Достоевского" хакер снова принялся за работу; поплотнее зашторил окно гостиной-кабинета, ещё раз проверил, правильно ли переподключил кабели, и сел перед монитором. Множеством мониторов. Осаму разместился на диване в другом конце комнаты и со скучающим лицом стал наблюдать, как Фёдор перебирает клавиши. Ему показалось очень некрасивым то, что тот так просто занялся работой, даже не предложив своему гостю какую-нибудь альтернативу его компании; не рассказал, где здесь можно вкусно поесть и выпить чашечку кофе, где находятся памятники истории и архитектуры, торговые центры и музеи. Лишь сказал ему сидеть в квартире и не мешать. И ни в коем случае не соваться в ту часть комнаты, где валяются провода. – Фёдо-о-ор, – позвал его Дазай, запрокинув голову на спинку дивана, – Ты ещё долго? Мне скучно. Хакер даже не удостоил его взглядом. – Это тебе не в офисе прохлаждаться, – лишь буркнул он, – Это дело требует времени и концентрации. Не отвлекай. Осаму разочарованно вздохнул и ещё раз осмотрелся вокруг. Слегка привыкшие к темноте глаза стали замечать детали, которые прежде увидеть не предоставлялось возможным: у стены напротив двери стоял высокий деревянный стеллаж, забитый книгами и всяким хламом, рядом с ним стоял стул, который от спинки до ножек скрывала навешанная сверху одежда. Венцом этой картины была белая шапка-ушанка, которую хозяин бережно повесил на уголок спинки стула. Достоевский так церемонно относился к своему головному убору, что никому не позволял его трогать – это Дазай припомнил ещё с первой их встречи. Он поднялся с дивана и взял неприкосновенную шапку в руки. – Такая мягкая... – негромко сказал парень и, как напакостивший ребенок, оглянулся на Фёдора: заметит ли? Как и ожидалось – ноль реакции. Хакер полностью увлёкся "концентрацией" и основательно игнорировал все посторонние звуки. Теперь Осаму мог себе позволить и пакости покрупнее: надеть пушистую ушанку на себя и сбегать в ванную, посмотреться в зеркало; вернуться в гостиную, немного изучить содержимое стеллажа, пролистать пару книг. И вот ему на глаза попалась колода карт: красивая, с ярко-синими узорчатыми рубашками. – Фёдор, – снова обратился он. – М? – Давай сыграем в карты? В ответ – тишина. Осаму решительно переступил через провода, тем самым нарушив указание русского приятеля, и приблизился к его рабочему месту. – Фёдо-о-ор... ну давай сыграем, – жалостливо протянул он и навис над Достоевским, перегнувшись через спинку кресла. Белая шапка, которую он благополучно забыл снять, спала на лоб и коснулась пушистыми ушками лица хозяина. – Сука... ты заебал, честное слово, – стянув с парня свой головной убор, по-русски пробормотал Федор. Он водрузил его себе на колени, устало откинулся в кресле и посмотрел в лицо Осаму, что почти преграждало ему обзор. И неожиданно усмехнулся, нежно произнеся: – Так бы и запихнул тебе эти карты прямо в задницу. – О-оу, красиво звучит, – Дазай мечтательно улыбнулся в ответ, – Будто ты пытаешься меня соблазнить. – Ты же помнишь, что я говорил: в русском грубое может звучать ласково, а ласковое – грубо. – Так что это значит? Ты оскорбил меня сейчас? Сокрыв очередную усмешку за тёмными волосами, Достоевский ответил: – Нет, Осаму. Эта фраза – исключение. Дазай остался более чем доволен. Мало того, что его приятель, наконец, смог сказать в его адрес несколько ласковых (пусть и неизвестных ему) слов, так ещё и согласился таки после этого сыграть с ним несколько партий. За оставшийся вечер Фёдор научил его ещё нескольким словам и паре простейших основных фраз. Теперь иностранный гость мог приветствовать, благодарить, делать комплименты. Правда, не на том русском, на котором обычно это делают культурные люди. – Русский – очень красивый язык, – заключил в конце вечера Осаму. Уже перевалило за полночь, а они оба ещё сидели на кухне, только что закончили очередную партию "преферанса". – Не спорю, – как-то даже тоскливо откликнулся Федор, почти забыв о том, каким словам буквально только что обучал гостя, выдавая их за истинный русский, – Ладно уж, достаточно на сегодня. Диван полностью в твоём распоряжении на сегодняшнюю ночь. – Могу отсосать. Достоевский едва не подавился воздухом и лишь потом вспомнил, что сам так трактовал Дазаю фразу "благодарю тебя". – Обращайся, если что понадобится. Я ещё поработаю. – А как будет по-русски "спокойной ночи"? Снова взглянув на Осаму, Фёдор невольно заумилялся. "Вот уж научил дитя плохому" – промелькнула мысль у него в голове, когда "дитя" снова попросило его перевести несколько слов. Даже совестно стало перед ним, но лишь на мгновение; и все же, на этот раз врать Достоевскому не захотелось. – Спо-кой-ной но-чи, – по слогам продиктовал он. – Спо-кой-ной но-чи, – с улыбкой повторил за ним Дазай.