Су

«Капли дождя стекали с листьев деревьев и кустов к моим ногам, к моим истокам. Эти капли проходили долгий путь к моим плечам, к моим обширным руслам. Редко, но не настолько, чтобы сказать никогда, они доходили до моих изумрудных глаз, моего устья. Наш совместный цикличный путь не был похож ни на один животный симбиоз: мы дышали друг другом, питались друг другом и перерождались они в моих объятиях. Капли становились легким паром, поднимаясь обратно к облакам и оставляли меня до следующей встречи на земле. Не могу сказать, что не скучала за ними: на самом деле, я до безумия яростно тянулась к ним своими низкими волнами, рвалась к ним из последних сил, пока раз за разом не осознавала, что небо никогда не будет мне доступно. Да, о небе мне ведали капли, что спадали с ее облаков и люди, плачущие у моих кромок, но мне никогда не доводилась возможность собственными глазами увидеть небо (для людского понимания сложно представить глаза реки, но не невозможно, верно?), ощутить бесконечную синеву неба кончиками пальцев. Признаюсь, я завидовала птицам: они могут в любой момент взмыть в небо и прикоснуться крыльями к его всеобъемлющему холоду, им не нужно тысячелетиями плыть подле молодых гор и ощущать тяжесть нахождения около них. Птицы для меня были подобны тотемам, которые мне, как и людям, казались недосягаемыми, но при этом ужасно притягательными. Но однажды этот недосягаемый тотем стал для меня чем-то настоящим, чем-то родным и… существующим. Нет, это была не одна из птиц, странствующих в поисках нового дома. Это была обычная, совсем не примечательная для людского взора девушка. Этот человек был подобен птице, хотя ею и не являлся: ее крыльями были старинные книги и предания о когда-то живущих рядом с нами ангелах (настолько давно это было, что я едва помню это) и об их врагах, демонах. Эти книги в таких не свободолюбивых племенах, как племя девушки, сжигались на кострах и рвались на глазах у десятков членов этого маленького общества. Люди, не считавшие это нормой, становились объектами «показательной порки», принимая удар тоталитарности и ненависти на свои бледные от страха спины. Конечно, кроме храброго и свободного духа, как и любая другая птица, эта девушка своим голосом могла опьянить даже ребенка. Мне, реке, казалось, что за десятки тысяч лет ни один голос не может быть слаще и приятнее, чем птичье пенье на заре, но, видите ли, я ошибалась. Ее облик, смех, даже взгляд смогли заставить меня захотеть стать человеком, хотя бы на минуту. Я хотела лишь одного — прикоснуться пальцами к ее щекам и попросить спеть для меня снова.» ****** Действия ведутся от главной героини. Лучи зимнего холодного Солнца медленно пробирались через маленькое отверстие в овальном входе, пестрившим своими разноцветными коврами. Наступила зима и теперь проходившее Солнце не согревало, а наоборот, заставляло сильнее почувствовать пробиравший до костей холод. Угрюмо оглядевшись по сторонам, худая низкая фигура, укутанная в огромное меховое одеяло, бесшумно подошла к входу в дом и устало вздохнула. Не ожидая спросонья настолько резкий зимний воздух, девушка тут же поморщилась и упала обратно на свое место поближе к дальному концу помещения. В юрте, в которой она жила со своей семьей, было достаточно места даже для шести, а то и семи человек, поэтому ей не приходилось ютиться между своими братьями и сестрами. Хотя разницы в любом случае сейчас никакой не было: все члены семьи уже успели разбежаться кто-куда, а девушке приходилось вставать из-за стыда перед родителями, ведь «негоже спать с утра до ночи». Движимая этими мыслями, девушка сбросила с себя неприятный войлок и переоделась в ярко-красное платье, обшитое замысловатыми узорами, аккуратно выкроенными самыми умелыми руками племени. Девушка никогда не придавала значения ни своим нарядам, ни юрте, в которой жила, хотя ее жизнь точно можно было описать как неприлично роскошную: дорогие «борики», драгоценные камни, вшитые в шелковые платья, удобные мягкие сапожки, которые могли себе позволить только дети предводителей племен, о чем, видно, наша героиня никогда не задумывалась. С другой стороны, её это и не интересовало вовсе. А зачем? Все, что нужно было юной девице — горячая еда и верный конь, что мог путешествовать с ней по всей степи. Впрочем, все это у нее уже было. Быстро одевшись в зимний наряд, девушка неряшливо нацепила на голову пестрый, как и любая другая племенная одежда, головной убор и помчала к загону с конями. В отличие от домашнего скота, коням преподносилось особое отношение, ведь они были основным способом передвижения между пастбищами. Конечно, не у каждого в племени был свой конь, особенно у юных девушек, но нашей героине удалось выпросить у отца подарить ей коня на один из праздников. Конь, что был подарен девушке, стал для нее продолжением ее души, частичкой ее самой. Грива его была подобна ночному небосводу, усыпанному мелкими многочисленными звездами; ноги были сильными и твердыми, словно сталь. Глаза коня, казалось, отражали всю душу кочевника — чистые, непокорные и храбрые. Всем своим видом животное напоминало человека в антропоморфном обличии. Мерием! — раздался чей-то зов из-за конюшни. Из тени, покрывавшей таинственную фигуру, вышел молодой кочевник едва младше девушки. Почти все его тело было скрыто под теплой меховой шубой и слишком большим для удивительно маленькой головы бориком. Единственное, что можно было увидеть — светящиеся от чистого степного воздуха янтарные глаза и курносый маленький носик, усыпанный веснушками. Мальчик недоверчиво оглянулся по сторонам и как-то неряшливо, по-птичьи, подбежал к Мерием. -Что ты здесь делаешь? Отец приказал тебе явиться немедленно! — пугливо, нежели разъярено, спросил молодой человек, оперевшись о деревянный столб, державший конструкцию конюшни. Переступив с ноги на ногу, мальчик еще сильнее съежился в своей лисьей шубе и аккурат посмотрел обиженным взглядом на бледную руку девушки, уже надевавшую на коня кожаное седло. Насупившись, мальчик медленно подошел к девушке и, выхватив седло, положил его обратно возле стойла. Мерием недоуменно на него взглянула и так громко, что хотелось прикрыть уши, сказала: — Яваш, я не могу! Сегодня я снова поеду к реке, отец должен знать об этом. Зачем я ему понадобилась? Мальчик недовольно толкнул рукой закрытое шубой плечо Мерием и молча потянул за собой, не желая повторять то, что уже сказал девушке. Эту сцену, к несчастью брата, можно было видеть несколько раз за неделю: девушка каждый день уезжала к реке с самого утра, не предупредив никого. Конечно, никто из семьи не был доволен таким ветреным поведением, но душа Мерием стремилась к одинокому странствию меж низкими, покрытыми толстым слоем снега, деревьями и густыми ветвями кустарников. Все бытие кочевников заключалось в бесконечных переселениях из одного пастбища на другое, но девушке не было этого достаточно. Каждая частичка ее тела хотела взмыть в небо и покорить все горы, холмы, реки и озера этого бескрайнего мира. Река, что протекала близ их зимнего временного пристанища, была единственным местом, где девушка теряла всю свою волю к свободе и странствиям. Что-то магическое, завораживающее было в этих бурных потоках, что сменялись на холодный голубой лед и останавливали время вокруг себя. Желая разгадать тайну этого необъяснимого чувства, Мерием каждый день приезжала к реке и сидела там часами, записывая свои беспокойные чувства на тонком листе шёлка. Река, к которой так тянулась девушка, будто не разделяла ее буйного интереса и пронизывала пробирающим до мурашек холодом, отгоняя от себя любого человека, но Мерием была слишком упрямой и донельзя твердой в своих решениях, поэтому, неведомо каким образом, неожиданно этот холод для нее спал. Каштановые брови нахмурились, пальцы вцепились ногтями в грубую кожу брата, от чего он тут же взвизгнул и отпрянул. Не теряя ни секунды, девушка побежала к стойлу с лошадьми и за считанные секунды взобралась на своего коня. Наверное, Мерием была единственной девушкой во всем племени, кто мог так быстро оседлать лошадь и не оставить человеку времени на размышление. Однако Яваш слишком хорошо знал свою сестру и поэтому побежал вмиг за ней, хоть и не успел ее догнать: девушка уже скрылась в ветвистой зимней чаще. — Сама потом будешь объясняться матери и отцу! — крикнул ей вслед который раз разочарованный в несознательности сестры братец и побрел обратно домой, оставшись ни с чем. ***** Щеки горели розовым, слегка красноватым пламенем, встречаясь с сильными ветрами бесконечных степей. Стертые в кровь пальцы до белых костяшек сжимали старые поводья, каждый раз сильнее и сильнее подгоняя коня. Деревья, словно птицы, потерявшие свое оперение, тускло выгорали серым с белым цветами на фоне мерцающего звездами степного покрова. Пробежав уже несколько километров, девушка так и не смогла понять, почему так хотела оторваться от брата и внезапно вызвавшего ее отца — то ли юношеский бунт, то ли ненависть к семейным собраниям, но одно из этого определенно сыграло роль в этом решении. Девушка так и думала бы часами о произошедшем накануне событии, если бы не завидела вблизи любимую реку, зимой покрытую льдом. Вокруг нее вились тысячи опустевших кустов и деревьев, листья которых покинули их на долгие месяца, а река им стала недолгим утешением, ведь ее ледяной ветер хоть как-то развеивал лесную скуку. Остановившись у берега, Мерием спустилась с коня и оставила его у ближайшего дерева, показавшегося ей достаточно крепким, чтобы конь не сбежал, как это бывает с лошадиным нравом. Подойдя поближе, девушка села на уже знакомый пень, покрытый тонким слоем снега и достала шелк и толстую кисточку с сажей и растительной смолой. Сегодня, на самом деле, у кочевницы не было никакого вдохновения на писательство, поэтому все убранство быстро вернулось в кожаный мешок, прикрепленный к ноге. Вместо этого девушка медленно погрузилась в транс, наслаждаясь свежим воздухом и редкими видами летающих тут и там черных точек, едва напоминающих птиц. Этот великолепный вид открывался ей каждый день, но сегодня, без сомнений, все будет иначе.