Элемент Хаоса

Ночной Сумеру был причудливым местом: по узким улочкам разливался теплый свет из разноцветных светильников, установленных при тавернах; из них же разносился пряный аромат специй, который даже в первом часу перебивал все другие запахи города; громкие вечеринки простых сумерцев, которые находили, что отпраздновать практически каждый день; а также редкие уставшие студенты, словно тени мелькавшие то тут, то там, носясь с очередной научной работой. Аль-Хайтам редко видел такой Сумеру — его больше заботила работа в Академии, которая не предполагала наличие свободного времени в принципе, поэтому ночь отводилась для сна. Да и без того: прогулка по улице — это лишь пустая трата столь драгоценного ресурса. Эта же ночь была редким исключением, поощрением себя самого за проделанную работу и других за столь точное претворение его плана в жизнь. Торжество разума и логики, доказывающее, что порой даже совершенно упертых и вспыльчивых личностей можно заставить работать, словно стройный часовой механизм, отмеряющий секунду за секундой, не утрачивая точности. Пока каждый на своем месте и каждый выполняет поставленную ему задачу, то любой план, пускай и не самый гениальный, будет обречен на успех. Но в жизни Аль-Хайтама далеко не все напоминает строгий и четкий механизм. Если не учитывать прихоти мудрецов, которые, при поправке на возраст, вполне предсказуемы, есть один человек, представляющий элемент хаоса в его спокойной жизни. И этот элемент преспокойно сидит на земле, подперев спиной дверь, держа в руках бочку с им, Аль-Хайтамом, купленным вином. Кави. — Неужели у светила Кшахревара настолько мало работы, что теперь он занимается проектированием моего дверного проема? — Аль-Хайтам приблизился, посмотрев на Кави сверху вниз. Тот был бесстыдно пьян: растрепанные локоны, зажатый в руке винный ковш, взятый в соседней таверне и сладкий аромат дорогого вина, разлетевшийся по всему двору не оставляли сомнения, что все это произошло не иначе как назло. — Знаешь, — Кави медленно открыл один глаз, дабы недовольно посмотреть на соседа, — если бы кое-кто оставлял ключи на своих местах, то светило уже давно бы видело сны о том, как по его проекту строят маленькую пустую гробницу. Как думаешь, для чего? Аль-Хайтам сохраняет молчание. — Для всего хорошего, что в тебе осталось. Кави заливается пьяным смехом. Аль-Хайтаму кажется, что тот, пока пил, несколько раз ударился головой об дерево — не то, чтобы он блистал хорошим чувством юмора до этого, но сейчас замолчали даже сверчки, беспрерывно поющие свои трели. — Не думаю, что у тебя хватит на это денег даже во сне. А с такими шутками так и подавно. — Слушай, ну тебя же как-то на работе в Академии держат. А там даже окно не открыть, чтобы проветрить. — Зачем? — Потому что с тобой можно разговаривать только в двух случаях. Один из них — это хорошо проветриваемое помещение, — Кави пытается зачерпнуть еще немного вина из бочки, но его рука едва ли достает до остатков. — А второй? На лице Кави пробегает едва заметная ухмылка, которую, впрочем, Аль-Хайтаму едва ли надо трактовать. — Секрет фирмы. — Количество выпитого тоже секрет фирмы? — мужчина косится на пустую бочку. Судя по надписи на ней — это то самое вино, что пару недель назад он заказал в таверне, отдав за него полный кошелек моры. Кави же лишь хихикает. — Ну почему же. Я пришел домой где-то в семь, искал ключи минут двадцать, не нашел… Кстати, я вырвал твои сухие Падисары к чертям, мне хватает одного унылого зрелища каждое утро. Так вот, потом я пошел забрать вино, принес его сюда и пил, пока не уснул… Наверное, литра три? Аль-Хайтам вглядывается в бронзовые бесстыжие глаза и видит лишь как в них разливается ехидная радость очередной маленькой шалости. Конечно, сейчас она была в ответ на гадость, но, в целом, ничего удивительного. — Ясно, — лишь отвечает он, чтобы не подпитывать чужое ликование. Но Кави знает его уже слишком хорошо, чтобы не видеть, что за этим скрывается разочарование. — Дашь мне дверь открыть или предпочитаешь заночевать на улице? — Я бы посмотрел, как важная шишка будет пристраиваться на скамейке. Продемонстрируешь? Закрыть глаза, вздохнуть, промолчать — самая эффективная тактика против Кави, пускай и пьяного. Чем больше его игнорируешь, тем ближе он подходит к точке кипения. — Кстати, я не могу встать. На вино у тебя вкус отвратительный, конечно, но все-таки после такого количества выпитого… — Ты посоветовал мне это вино, — сказанные совершенно спокойно, эти слова заставляют Кави краснеть от злости. — А так могу предложить отползти и заночевать тут. Посмотрю как светило Кшахревара озарит собой растоптанную клумбу. Кави надул губы и, кряхтя привстав, обвил руками лодыжку Аль-Хайтама. — Лучше помоги встать, чем язвить, а не то я пожалею, что не выпил всю бочку. Издав тяжелый вздох, Аль-Хайтам подхватил нерадивого соседа под руки, а после, обнаружив, что ноги того подкашиваются, взвалил на плечо. Под звуки возмущения и едва чувствующиеся удары кулаком по спине, он наконец-то зашел в свой дом, который уже давно стал их домом. Аль-Хайтам дошел до спальни. Она была совсем небольшая и когда-то в ней стояла лишь одна двухспальная кровать, оставшаяся от предыдущих хозяев. Долгое время так и было: пустая, холодная комната и одинокое место для сна. Правда, с появлением в доме Кави она начала напоминать новомодную безвкусицу: изголовье, украшенное ветвистой росписью по дереву легкой рукой архитектора, небольшие цветы в горшках, расставленные на тумбах и подоконниках, ужасный разноцветный ковер, подвесные светильники и ароматические свечи, от которых весь дом пропитывается запахом сумерской розы. Точно таким же, как и один из парфюмов, которым Кави пользуется без меры. Казалось бы, стоило бы давно уже вынести все эти побрякушки, пока Кави находится на очередном проекте, но отчего-то рука Аль-Хайтама не поднимается. Словно без этих маленьких раздражителей в его душе воцарится странная пустота, которую едва ли заменит даже бумажная работа на благо Академии. Оказавшись на кровати, Кави тут же скорчил недовольное лицо. В прочем, за последний день оно едва ли меняло свое выражение. — Я тебе не мешок с картошкой, чтобы меня так таскать. Имей уважение! Мужчина сел на кровати, едва слушающимися руками стараясь расплести замысловатую прическу, но вместо этого он лишь сильнее запутывал светлые волосы и без того растрепавшиеся за день. — То есть, мне стоило оставить тебя на диване? — Аль-Хайтам сел за спиной Кави, аккуратными движениями снимая заколку за заколкой. — Пока ты спал на нем, ты рассказывал как у тебя после него болит спина. — Так и болит! Я считаю его давно пора выбросить и купить новый. Знаешь, слышал я про одного краснодеревщика, вот у него… — Тебе так хочется вернуться на диван? — Аль-Хайтам сложил все заколки в протянутую руку Кави, — А то мне казалось это было единственной причиной, почему ты решил переселиться на эту кровать. Кави на пару мгновений замолк, а потом повернулся лицом к соседу. На его лице всегда можно было прочесть все его эмоции, словно он был открытой книгой. Так и сейчас: сдвинутые брови, отведенный взгляд и легкий румянец. Кажется, вот-вот расскажет про то, как живет с самым невыносимым человеком во всем Тейвате. Так, словно надеется, что это зацепит Аль-Хайтама. — Нет, не хочется, зануды кусок. Меня все вполне устраивает. — Мне казалось, утром ты хотел отсюда съехать. Кави закатывает глаза и цокает языком, но вместо того, чтобы в очередной раз устроить препирательство на пустом месте, он резко подается вперед, толкая Аль-Хайтама в плечо так, чтобы он упал на кровать. Взгляд Кави устремляется прямо в глаза Аль-Хайтама и он улавливает в нем замысел, против которого он едва ли может протестовать. Кави проводит по своим светлым волосам, убирая их назад и, пьяно пошатнувшись, целует Аль-Хайтама, пытаясь нависнуть над ним. Руки, правда, едва ли собираются слушаться своего нетрезвого хозяина и вместо этого он валится прямиком на Хайтама, отчего у него по телу пробегают мурашки. И Аль-Хайтам не против, наоборот: тепло Кави, запах его душного парфюма из сумерской розы, пускай и смешанный с ароматами вина, шорохи его одежды, мягкость его кожи в какой-то момент стали для него родным, необходимым. Едва ли он сам понимает это, едва ли он сможет признаться самому себе в том, что их отношения стали нечто большим, чем простым элементом хаоса, который невозможно упорядочить и привести в порядок. Привычным движением руки Аль-Хайтам расстегивает замысловатую застежку на плаще Кави и проводит по оголенной груди холодными пальцами. Мужчина дергается, недовольно стонет в поцелуй, но лишь прижимается, практически ластится. Еще пара таких моментов и Аль-Хайтам действительно решит, что кое-кто успел соскучится за те долгие недели расставания. По всему телу начинает разливаться жар, подогреваемый, пускай и пьяным, но все еще объективно желанным поцелуем Кави. Аль-Хайтам уже собирается стащить с его плеч рубашку, которая и без его помощи, так и норовит сплозти вниз, но вместо этого Кави разрывает поцелуй и пристраивает голову на его плече. — Знал бы ты, насколько ты невыносим, — шепчет тот, пока Аль-Хайтам пропускает сквозь пальцы светлые пряди. — Может, тебя мудрецы хотели упечь в тюрьму именно потому, что ты им всем набил оскомину? Хайтам усмехается, утыкаясь носом в его волосы. — Надеюсь, ты не считаешь, что я должен был извиниться из-за того, что помешал им создать Архонта? Тогда бы они стали еще более невыносимыми, чем я. — Более невыносимыми чем ты? Чушь, — еле шепчет засыпающий Кави. — В своей высокомерности ты занимаешь первое место в истории Тейвата. — Я могу счесть это за комплимент? Кави недовольно вздыхает, проигрывая утягивающему за собой сну. — Единственное, что ты можешь счесть за комплимент, это то, что я умудрился влюбиться в самого душного человека на всей планете. А ведь мама мне говорила: «Кави, не…» Правда, Аль-Хайтам уже никогда не узнает, о чем именно пыталась предупредить мать Кави его когда-то давно, ведь тот, побежденный вином, наконец-то уснул. Однако, сам мужчина еще уснет не скоро, размышляя об этой ночи и совершенно не замечая улыбки, что тронула его губы.