Голодный

— Пожалушта! Я не жнаю, как докажать! — Он кричал уже почти на срыв, отчаянно ловя подернутый переутомлением взгляд человека в белом халате. Можно ли было звать его доктором, если он умел обращаться с медицинским оборудованием, но людей не лечил? — Как мне докажать, что это чушь? Язык упирался в неровную, неестественную перегородку скобы, но пока нижняя челюсть чувствовала свободу, нужно было продолжать говорить. Возможно, это был даже последний шанс. — Я понял. А теперь сделай нам обоим одолжение, сиди ровно и перестань двигать челюстью. Ты хочешь это под язык не меньше, чем я хочу пойти на перерыв. И это тоже было правдой и хорошим поводом заткнуться. — Это неправда. Но он пропустил ледяное жало в рот. Больно было всего секунду, пока игла разрывала ткани, добираясь до вены. Плохо было только тут, дальше становилось хорошо, холодный укус окупался с лихвой. — Вот так лучше. *** Люди вокруг сменялись, покоя не находилось ни на секунду уже больше, чем одни полные сутки. Может, смысл действительно крылся в накапливающемся багаже из усталости и потерянности. Может, люди хотели вымотать. — Пожалушта! Я не жнаю, как докажать! — Прямо смотри. *** — Это вще чушь! — Если бы мне давали по монетке каждый раз. Закрой глаза. *** — Я не шмогу так жить долго! — Вперед шагай, господи. *** Это место действительно видело многих. И оно действительно не поддавалось. Оно кишело жизнью, ее было непросто заставить затухнуть, замолчать, прекратить циркулировать без дозволения. Люди появлялись так же быстро, как и исчезали; а стены служили им, молчаливые, не смыкающиеся, не смеющие замкнуть пространство. Здесь на них положиться было нельзя, безликие рабы. Каждый раз затравленные тоскливые глаза голодного существа встречались с новым, но уже как будто заранее чуть измотанным лицом. Каждый раз, борясь со скобой во рту, он повторял одну и ту же мантру. Как будто не теряя надежду на то, что однажды ему действительно поверят и каким-то невероятным образом дадут шанс оправдаться. Но нельзя быть таким наивным в месте, полном такой бурной жизни. Светлом, ярком, суетном. *** — Ладно. Пока с тобой все. Со скобой будем разбираться потом. Заходи. И он вошел в свою новую обитель. Высокую и узкую, как колодец. Два метра между левой и правой стенами, меньше метра между дверью и серым бетонным полотном напротив. В щель успело проскочить меньше полминуты времени, прежде чем сплошная тяжелая дверь захлопнулась за спиной, арестовывая последний свет. С сосущим ужасом новый обитатель колодца увидел слив в углу, и с не меньшим внутренним содроганием — мелкие резиновые сопла под перекрытым мелкой решеткой высоким потолком. Они могли подавать что-то в это помещение. Скорее всего, какую-то жидкость. Стоять было как-то бесполезно, поэтому он сел, размышляя, приваливаясь лбом к бетону. Мелькающие люди измотали. Но есть ли в них польза? Он думал, и мысли эхом рикошетили от стены в стену маленького, узкого, гробоподобного колодца с потолком. *** На утро его нашли валяющимся в полном беспорядке на полу с развернутой под непозволительным углом шеей. На камере ночного видения было видно, как трясущиеся руки примерялись несколько раз, робея и не смея, но, наконец, совершили тот единственно полезный рывок, который только и можно было совершить в такой ситуации человеку. Левая рука на подбородке, правая — на затылке. — Боже мой, какая драма, — дернулось облаченное в белый халат плечо.