Проклятье одного глаза

В маленьком и тихом на первый взгляд Гравити Фолз настолько много мистического и сверхъестественного, что лес вокруг кажется воистину бесконечным, и Дипперу охотно верится, что так оно и есть вопреки законам логики и здравого смысла. Последние он, конечно, уважает, но первый же месяц лета сильно расширяет горизонт восприятия, и Пайнс бы уже не удивился, узнай он, этого города нет на карте потому, что его на самом деле, взаправду не существует. Ну, разве что самую малость. Пока более лёгкая на подъём Мэйбл витает в своих розовых облаках и кружится с новыми подругами в диких, изнуряющих танцах, Диппер до дыр зачитывает чужой дневник. В нём много описаний того, что в лесу вокруг городка, но гораздо больше о том, что простирается далеко за пределы. Кем бы ни был автор третьего тома Снов мастера замков, он определённо знал многое не только о физических окрестностях, но и некоем мире, названном Мансусом, что лежит за гранью снов обычных, открывая иной простор, в который войти могут только лишь знающие секреты. Автор писал, что не он один видел эти дурные сны, и что на изучение описаний этих мест из уст местных жителей он потратил достаточно времени, пока не смог узреть воочию грань. К концу дневник, однако, становится довольно тревожным, и Диппер невольно скребёт пальцами по обложке с расцвеченной золотом рукой, разглядывая иллюстрации: Богов ли, Демонов, неких Часов, Бывших людей(?). Одна страница исписана предупреждениями о том, что никому нельзя доверять, и предостерегает от любых контактов с кем-то… Изображение треугольника с глазом лишь в самом начале кажется схематичным, но вглядываясь сквозь яростные штрихи Пайнс может различить, что в его зрачке целый мир, кропотливо выведенный свидетелем, который, видимо, был разочарован и предан. Не то чтобы Диппер вообще собирался иметь дела с теми, кто перечислен в этом дневнике жалким упоминанием или обстоятельным описанием, но всё выходило само собой, и что-то говорило ему, что они ещё встретятся. В глубокой и тихой ночи можно было заметить, что этот голос не принадлежал самому Дипперу, но тот видел свои самые обычные мальчишечьи сны и не слышал, как зовёт его главная тайна по имени Билл Сайфер. Дипперу всегда больше нравились книги и игры, чем монотонная ручная работа, но ему интересно с весёлым, глуповатым и чрезвычайно добрым Зусом. В его руках обретали новую жизнь любые безнадёжно сломанные предметы, а что-то он мог починить обыкновенным прикосновением. Диппер немного завидовал ему, но не испытывал особого желания стать его подмастерьем и научиться чинить наушники, зеркала и всякую всячину, что прадядя потом пытался впарить покупателям в его мистической лавке. Здесь было полно разного барахла, в котором Зус прекрасно ориентировался, и большая его часть была откровенно плохими подделками или вовсе не имела отношения к оккультизму. На тот момент Диппер ещё до конца не осознавал, что самые обычные, порой даже не похожие на волшебные, вещи как раз и являются сильными артефактами, а общественные представления о магии и оккультизме, сотканные по образам из фильмов и книг, несколько ошибочны. Зус его ни в чём не старался переубедить, но сам искренне верил в то, что все эти вещи здесь не зря, и что в каждой из них заключена особая сила. Даже в абордажном крюке, что так нравится Мэйбл, и кепочке с рисунком хвойного деревца. Это звучало как глупая, но добрая сказка, позволяющая продать покупателям ещё больше барахла под благородным предлогом. Вэнди Кордрой со смешком закатывала глаза, заслышав эти презентации. Она была потрясающе красивой, её волосы словно пылали огнём, а голос звучал как давно позабытая, но оттого ещё более дорогая сердцу мелодия. Диппер откровенно уплывал, глядя на неё, и совсем этого не замечал, пока сестра не ткнула в самое сердце пальцем, заставив то испуганно сжаться и облиться кровью, а потом застучать быстрее, чтобы никогда не останавливать свой пляс. В голубом шатре из шёлка, где имеет обыкновение давать свои шоу экстрасенс Гидеон, всегда шумно, людно и весело. Мэйбл нравится эта атмосфера, но Дипперу — совсем нет, однако он тоже здесь, слушает постановку, выдаваемую за чистую монету. В то, что лес бесконечен, верится гораздо сильнее, чем в то, что этот маленький милый мальчик действительно имеет способности, простирающиеся за грани разумного и чуть дальше. Его глаза странно поблёскивают, и это не получается списать на отблеск софитов. Пайнсу неуютно, но любопытно, можно ли разглядеть иные миры в чьём-то зрачке. Гидеон, очевидно, тоже задаётся этим вопросом, но ищет ответы совсем не в его глазах, что к лучшему. Пожалуй, такого летнего приключения Диппер не увидел бы даже в самых смелых своих кошмарах. Мэйбл после шоу весело получать подарки и внимание только первое время, а потом чужая симпатия начинает душить и пугать. Девочка путается в лозах лести, колется о шипы манипуляции, бьётся раненной птицей в клетке чужого осуждения. Ведь Гидеон такой милый, добрый и любящий, а она со своей теперь уже натужной улыбкой — плохая. Без желания, но из искренней любви к близняшке, Диппер берётся за это дело, пытаясь разрезать связь так, как ножницами отрезали от всего мирского людей в чьих-то старых рассказах, и Гидеон не может ничего, кроме как зайтись в тупой и бессильной злобе. Быть может, Дипперу стало бы его жаль, если бы где-то внутри не завёлся комочек липкого страха — его силы были настоящими. То, о чём писал автор дневников, всё больше походило на истину. Вообще-то в выступлениях Гидеона, как и в его неординарных способностях, действительно крылся трюк, но настолько искусно вплетённый в реальность, что заметить его излом было трудно. С одной стороны, анализируя произошедшее, Диппер приходил к выводу, что всё это — чистейшая правда. С другой стороны, автор дневника очевидно сталкивался с подобным заблуждением ранее, утверждая теперь, что никому верить нельзя, а значит это, вполне вероятно, ложь. Мэйбл не слишком заботили глубокие размышления брата, пока она сжигала очередную стопку валентинок, весело и немного маниакально хохоча, осознанно или не очень желая сгореть чужим чувствам. От вида сестры немного кололо за рёбрами — что, если его собственные чувства когда-нибудь будут восприняты так и окажутся брошены в огонь? Гидеон, безусловно, был тем ещё злобным придурком, но его нездоровые чувства к Мэйбл были более чем искренними. Может ли Диппер доверять кому-то своё сердце, и не касается ли предупреждение автора ещё и собственных романтических чувств? Как бы с ним поступила Вэнди, если бы он решился рассказать ей о том, что только затрепетало внутри? Гидеон поумерил пыл только в отношении Мэйбл, но не церемонился с их прадядей и, совсем редкими временами, с Диппером. Этот маленький и приторно-милый мальчишка таил в себе столько злобы, что Пайнс невольно удивлялся, как его ещё не разорвало надвое. Выходки Глифула колебались в пределах между невинными детскими пакостями и слишком подлыми поступками даже для умудренного опытом военного преступника. Постепенно безумие, подпитываемое неудачами, только росло. Хорошей новостью для Диппера стало то, что второй том Снов мастера замков нашёлся у Гидеона, но она никак не перекрывала собой плохую — именно там содержалась инструкция к ритуалу по призыву того, кого автор нарёк Биллом. Третий том повествовал о способах противостояния ему, но многое оставалось либо зачёркнутым, либо совсем непонятным. Ритуал, позволяющий вмешаться в чужой разум, был определённо опасен не только самим фактом своего свершения, но и тем, что в этом разуме можно найти. Их команду по спасению разума от вторжения треугольная сущность недолго думая нарекает Сосновым Деревцем, Падающей Звёздочкой и Знаком Вопроса. Билл в тот момент выглядел чистейшим светом знаний, а голос его звучал из десятка, если не сотни миров. Диппер невольно замер, разглядывая мир, опасливо прячущийся в чужом зрачке. Билл Сайфер, воплощение знаний, кошмаров, знаний о кошмарах и кошмаров о знаниях за это прожёг в нём дыру, со смехом заметив, что это «око за око». Проклятье одного единственного глаза. Дыра эта, впрочем, не причинила Дипперу никакого вреда, даже наоборот — подарила новое наполнение. Мысли и воспоминания, ворочавшиеся в прадядином внутреннем мире, невольно учили заглядывать глубже, чем есть, и делать возможным то, что кажется невозможным в той реальности, откуда они все родом, но которая осталась сейчас позади. Сосуды сильно зависят от их наполнения, и Диппер преисполняется новыми знаниями. Билл, против которого они обращены, выглядит очень злым, но ничуть не расстроенным. Многим позже, продолжая бесконечный анализ всех произошедших событий, с содроганием сердца Пайнс отметит, что взгляд, на него мельком брошенный, был хитрым и в какой-то степени добродушным. Такому нельзя доверять, автор дневников прав. Прадядя только закатывает глаза, глядя на то, как Диппер носится с этим дневником — это выглядит странно, и Мэйбл пару раз прыскает со смеху так, что носом идут сок или молоко. Она легкомысленно шутит, что прадядя завидует, что кого-то ещё могут радовать книжки, а его, старого и ворчливого, только деньги. Стэн отмахивается и язвит совершенно без энтузиазма, ведь детям ни к чему знать, что он сам зачитал дневники до того, что по памяти может их переписывать, но так и не видит эти дурные сны. Он о них знает, у него даже есть карта, но нет того секрета, что позволил бы открыть дверь. Возможно, Диппер найдёт его быстрее, будучи молодым и пытливым. То, как его увлекает эта оккультная книжка, даже не кажется достойным шуток. Про его внешность, про мужественность, про нелепые попытки понравиться Вэнди — пожалуйста, но не про его познания. Мэйбл в свободное от своих девчачьих штучек и безумств время занята творчеством. Она выбрасывает почти все подарки от Гидеона кроме красок особого цвета, порошковых пигментов и подозрительных жидкостей, в которых ориентируется только девочка — в одних случаях содержимое склянки она выливает в напитки, в иные разы использует для разведения красок, некоторым удаётся придавать форму при помощи лепки. Творчество Мэйбл выглядит настолько же безумно, насколько волшебно, и даже Диппер восторженно замирает при виде некоторых её работ. Сестра сама не может объяснить, что за странные образы из головы воспроизводит, но брат думает, что некоторые подсмотрены в дневнике. В случайные совпадения он не верит, а их слишком много даже для такого количества её поделок. Диппер с тех пор, как заглянул в чужой разум, видит странные сны. Ему кажется, что мир вокруг холодный и тусклый, и что дорога начинается в лесу за окном, а заканчивается Нигде, хотя какое-то время ему видны отблески света знаний. Билл посещает его далеко не сразу, но когда всё же показывается из тени редких деревьев, похожих на мрачные колонны, Дипер просыпается мгновенно. Грудь там, где была дыра, жжёт по её границам, и мальчику кажется, что рёбра сейчас раскроются, вспоров кожу и выпустив наружу все внутренности. Мэйбл просыпается от того, как громко и загнанно брат дышит, и сочувствующе желает ему самых сладких и волшебных снов. Дипперу вместо них снятся кошмары — лес становится всё более серым, за деревьями слышен смех, а земля становится влажной от крови. На коре деревьев выцарапанные глаза, из которых текут медовые слёзы, и в каждом зрачке — символы. Расчерченные деревья растут ведьминым кругом, постепенно утопая в крови. Тем не менее у него после многочисленных поисков в окрестностях и заброшенных тайных местах есть несколько шкатулок со странным кодом, который невозможно подобрать. Эти вещицы кажутся парадоксальными — как ни посмотри, а грани уходят одна в другую плавно, но неестественно, слово что-то искажает их изнутри и снаружи. Билл появляется неожиданно, когда несколько ночей ломающий над разгадкой голову Диппер буквально валится от усталости. Сайфер, дружелюбно улыбаясь одним только взглядом, спрашивает его, скучал ли он по нему, и сам себе отвечает, что да, конечно же да. Билл предлагает сделку — немного волнующих разум знаний в обмен на маленькую услугу. Диппер повторяет себе, как мантру, что ему нельзя доверять, и Сайфер уходит ни с чем. В спальне, однако, ещё долго витает свет, который невозможно перестать видеть. Диппер открывает глаза шире, понимая, что не спит, но свет продолжает витать вокруг. Голос Билла шепчет из ниоткуда: «Закрой глаза, если хочешь. Это не принесёт никакой пользы». Пользы действительно нет, и свет ещё долго не исчезает, как и странное ощущение, что за ним следят, но если быть откровенным — скорее приглядывают. У Мэйбл свои увлечения, никак не связанные с парадоксальными запертыми шкатулками или вдоль и поперёк изученным дневником, но ей нравится очередной мальчик, ему — театры, а Дипперу не нравится быть в это всё впутанным, но родственные чувства не оставляют выбора. От усталости мальчика ломает, голос звучит страннее обычного, будто ему и не принадлежит (или звучит из другого мира), а глаза ужасно болят, но он терпеливо помогает шить странных крылатых кукол для невозможной театральной постановки про королев рек. Мэйбл так воодушевлена, что её пример кажется вдохновляющим и заразительным. Но ровно до того момента, как в ночи шкатулки не начинают скрежетать, сжимаясь. В комнате вновь серо, и Диппер вскользь думает, что цвет есть только тогда, когда существует свет. Билл вновь предлагает сделку — ему нужен небольшой сосуд, кукла, которой можно воспользоваться, а он, так уж и быть, расскажет и покажет, как открывать шкатулки и что в них можно найти. Измученный Диппер, наблюдая за тем, как рвётся вокруг этих странных вещиц пространство и время, всё-таки соглашается. Билл Сайфер — чистейший свет знаний, целый мир, запрятанный в треугольное окошко, ведущее к чудесам, и самый распрекрасный обманщик. Наблюдая своё тело со стороны, ломающее шкатулки и превращающие их в ничто, Диппер даже не может в полной мере испытать отчаяние, потому как разум, в отличие от чувств, не нуждается в аккомпанементе кровавого бубна, с которым теперь играется Билл. К его чести, правда, он действительно раскрывает пару секретов о том, что есть чистый разум, коим он и является, и зачем ему так остро понадобилось тело. — Дневник этот, конечно, классная вещица, и я не хочу, чтобы ты, Сосновое Деревце, продолжал постигать все эти оккультные штуки. Там записано много того, чего тебе знать не следует, чтобы не вмешаться случайно в мои планы глубже, чем ты уже. Ну серьёзно, малой, ты вообще видишь, к чему такое приводит? Видишь, конечно, с твоим-то бинокулярным зрением! А ещё ты, будучи мясным мешком, видишь сны. Я не вижу снов, а ты — мой мясной спальный мешочек, в котором их можно смотреть, — воркует Билл, и это выглядит просто ужасно. В этом теле его глаза неестественно сияют, и это пугающе похоже на отблески, что Диппер видел в глазах Гидеона на выступлениях. Сайфер веселится во всю, поначалу неловко управляясь со своим новым спальным мешком, так и норовя тот где-нибудь расстелить, даром что он не знает, как это — хотеть спать. Он с азартом падает с лестницы, заливает глаза газировкой и пытается переломать все пальцы выдвижным ящиком кухонного шкафчика. Ему, не привязанному к этому телу по-настоящему, острая боль доставляет лишь отголоски ощущений, а оттого кажется приятным покалыванием на самой кромке сознания. Смотреть за всем этим страшно, но Диппер не может перестать, впитывая каждый момент. Ему неведомо, как Сайферу это всё откликается, и проецируя травмы на собственные о них воспоминания, Диппер содрогается даже без своего тела. Если Билл способен проделать такое с собой, то что же он может сделать с другими? Погоня за собственным телом тем сложнее, чем меньше понимания, как его вернуть, и зачем Биллу понадобились сны. Если он хочет увидеть тот другой мир, что наречён Мансусом, то зачем ему для этого тело, если Часы и так по умолчанию обитают в пределах дома без стен? Или же… Есть Часы, которым нельзя там появляться. Сколопендра, изгнанная за то, чего ещё не совершала, и те, кто родился и пропал Нигде. Автор ведь писал, что Билла нельзя призывать, и тем более нельзя ему верить. В отличие от Пайнса, тот человек что-то да понимал. Только вот незадача — сейчас ну никак не обратиться к записям, и все люди вокруг тоже его не видят, а он не может ничего сделать, лишённый материального проводника. Билл смеётся над ним, охотно рассказывая, что разум без физической оболочки не виден никому из непосвященных. Всё, что Дипперу остаётся — играть в странных крылатых кукол… И это по крайней мере помогает привлечь внимание Мэйбл. Она относится к жизни намного проще, и её не потрясает до глубин души, что какой-то Час увёл тело её брата и пытается увести вместе с ним дневник, но её очень волнует постановка. На ходу читая сценарий, Диппер до конца не веря в происходящее двигает этих странных кукол, что путаются в бог весть откуда взявшихся волосах. Королева Вислы отравлена, а королева Днепра давится рыболовным крючком. Он лишь немного не доходит до финала, когда сверху падают Мэйбл и его тело, занятое сейчас Биллом. На нём полно увечий, а синяки под глазами выглядят даже хуже сине-фиолетовой от многочисленных ударов руки. Билл недолго кружит по сцене — он не чувствует всей гаммы усталости и боли в полной мере, но тело просто перестаёт двигаться, расстилаясь по доскам. Глаза закрываются сами собой, и злость Билла резко сменяется восторгом, но вместо чёрного провала, предвещающего сладкие сны, следует яркая вспышка, вышвыривающая Сайфера наружу. Диппер, ослеплённый ею, как-то сам собой оказывается в своём теле. В конце спектакля королеву Тахо сжигают заживо, и Мэйбл объявляет выжившим героиням, что во всём виновата публика. Люди разбегаются в гневе, но некоторые всё-таки в ужасе, а Дипперу совсем не хочется дочитывать тлеющий в огне от фейерверков сценарий до конца. Милосердие, как писали в дневнике, находится в тени. О том, что воспоминания и знания не всегда есть благо, его заставляет задуматься странный культ. В поисках автора дневников или хотя бы первого тома, Диппер находит некое общество, заставляющее людей забывать обо всём. В дневнике об этом ничего не сказано, и быть может общество это значительно моложе рукописей, но те, кто назвали себя Обливиатами, так не считают. У них хранится множество воспоминаний о чужих снах, встречах с существами из другого, не менее реального мира, о влиянии Часов и том, куда исчезают в других историях люди. Старик Макгакет, которому они возвращают его память обо всём этом, совсем не выглядит счастливым или хотя бы вновь разумным — свет знаний более не способен развеивать тьму. Он кивает мальчишке, немного виновато подтверждая, что милосердие — только в тени, и Дипер не кидается жадно читать чужую память. Возможно, именно эти секреты он никогда не хотел бы найти. В городке действительно много того, что обнаруживать вовсе не стоит. Разрытые могилы на кладбищах, в которых зависают подозрительные подростки из компании Вэнди, например — Диппер ни за что не признается вслух, что ему неуютно наблюдать небо, лёжа меж разлагающихся под землёй тел, как не признался в том, откуда знает эти ужасные танцы, способные успокоить призраков, живущих в заброшенном нынче магазине. Ему слишком хотелось произвести впечатление на Вэнди, пускай она и не отвечала взаимностью — это не было самым важным. В некоторые моменты, ловя себя на абсурдных попытках выстроить совершенно нереализуемые планы по завоеванию чужого сердца, Диппер ассоциировал себя с невзаимно влюблённым Гидеоном. Тот почти не досаждал сестре, запертый ныне в лечебнице за совсем странные оккультные разговоры и признание, что наблюдал за всеми горожанами против их воли и желания, но, очевидно, ещё хранил в себе эти жуткие и неправильные чувства. Другой странностью, с которой приходится иметь дело, оказывается семья Нортвестов. Пасифика не внушает ничего, кроме неприязни от своего вызывающе хамского поведения. Даже лёгкая на подъём Мэйбл по-настоящему расстраивается от её слов и пытается замкнуться в себе. Небольшое приключение помогает, и Дипперу самому неловко от того, что безумие сестры способно решать головоломки лучше, чем его отточенный логическими играми разум. Они находят потерянную часть истории в ореховом леденце, и мужчина удивительно жив для того, кто проспал не один год без доступа кислорода. Он безумен, но абсолютно точно реален и знает что-то такое, что не положено обыкновенным людям, и замечает, что Мэйбл делит эти знания вместе с ним. Он нарекает её неким Именем, но не говорит, чьим, и планирует вновь исчезнуть. Дипперу же он дарит странный ключ, который, по его заверению, способен не просто открывать перед ним любые двери, а выламывать их. От вещицы веет силой намного сильнее, чем от всего, что находится в лавке прадяди, и она кажется настоящей. Из этого приключения, кроме уверенности в себе и странных подарков, близнецы ещё и выносят знания о семье Пасифики, что отнюдь не так благородна, как хочет выглядеть. Месть кажется Дипперу самым вкусным в его жизни десертом, даже приятнее любимого мороженого. Диппер находит странным, что у Билла Сайфера есть собственное имя. Даже те Часы, что по легендам когда-то были людьми, не носили имён, отдавая эту участь своим Именам, но и те, если проанализировать заметки, по большей части не любили их называть. Пайнса вдруг озаряет, что Билл и есть своё Имя, потому что у него нет никого другого, кроме него. Он почти слышит неискренние аплодисменты на грани сна, но проваливается вглубь раньше, чем его успевает схватить Сайфер. Дипперу снятся стены дома без стен, невозможные конфигурации подробно описанных в некоторых разделах дневника мест, и он в неверии бродит по саду, смотрит на шатёр, подозрительно похожий на тот, что принадлежит в реальности Гидеону, и даже встречает других людей. Они и правда способны видеть эти странные сны за гранью привычной реальности, они ходят своими путями, ищут здесь что-то своё, и за всем этим наблюдают Часы. Диппер просыпается, когда обращает свой взор вдаль и видит отблески яркого света. В своей постели он загнанно дышит, и ему снова кажется, что рёбра сейчас раскроются и выпустят наружу все органы, но теперь вдобавок ужасно ноет рука, которой он кинулся бы класть всё на место. Тем же днём в их хижину вламываются работники загадочного Бюро умолчания и увозят прадядю. Их самих тоже хватают, но, вот незадача, смекалка Диппера и очаровательное безумство Мэйбл позволяют освободиться от внимания детективов. Пайнсу за это всё немного стыдно: он недавно общался с ними, думая, что они заняты именно поисками подтверждений существования Мансуса, а не делом Обливиатов. Как легкомысленно… Но сейчас даже это отходит на второй план в сравнении с происходящим в целом. Мэйбл особенно сильно верит, что прадядя ни в чём не виноват, и подталкивает Диппера к проникновению со взломом в их собственный дом. На удивление дверь поддаётся легко, как и все тайные ящики в комнате — они открываются всяким проще парадоксальных шкатулок, на которые было убито столько времени. У Стэна много записей и нет настоящего имени, и Дипперу становится совершенно очевидно, что никому нельзя доверять. В их городке сегодня происходит что-то странное — предметы то и дело меняются местами, взмывают вверх и падают обратно, теряются и искажаются, а потом появляются в новом цвете или количестве. Один из таких парадоксов позволяет попасть в подвал, где что-то ярко сияет и громко стучит. Свет этот не похож на отголоски Славы, что видел Диппер во сне, и не похож на свет, что оставался после визитов Билла. Звук, напоминающий удары в барабан и биение сердца, оказывается заведённым будильником с расцвеченной невозможными цветами стрелкой, вместо язычка в нём — обгоревшая косточка, ушная, как с отвращением думает Диппер. Появившийся на пороге прадядя выглядит встревоженным и виноватым, но умоляет ни в коем случае не отключать заведённый будильник. Всё вновь взмывает вверх, и они с Мэйбл наперегонки устремляются к механизму, потому что это всё уже слишком. Прадядя умоляет ему довериться, и Мэйбл, как всегда первая ухватившая важную вещь, замирает, заметив за ярким светом тело, лежащее у порога двери. Она не отключает механизм, и будильник оглушительно звенит в её руках, все предметы встают на место, и некто просыпается от слишком долгого сна. Из яростной перепалки близнецы узнают, что прадядь у них двое, и они тоже близнецы. Стэнли и Стэнфорд самозабвенно спорят и швыряются по очереди несчастным будильником, кричат про сны и дневники, про разрушенные жизни и былые обиды, пока наконец не обращают внимание на детей. Во взгляде только что обретённого прадяди столько неверия и удивления, приправленного искренним обожанием по отношению к новообретённой семье, что Диппер не сомневается ни на секунду, что он действительно написал дневник. История оказывается длинной, и Пайнс впервые с таким вниманием слушает старческие бредни, веря каждому слову того, кто просит в своих записях не верить совсем никому. Когда-то давно Форд, переключившийся с наук обыденных на незримые и тайные искусства, собирал в Гравити Фолз материалы для своих дневников. Возможно, это пошло из самого детства, где у него были не только шесть пальцев на руке и неугомонный брат, но и мама, выдающая себя за экстрасенса, наполнившая дом весьма подозрительными вещами. Увлечённый чужими снами, Форд тоже нашёл в них дорогу, и мир этот был столь же удивителен, сколь и опасен. Его проводником в неизведанный ранее Мансус стал Билл, представившийся одним из Часов, которого привлекли познания и деяния Форда. Треугольник излучал свет мириад разгаданных тайн и охотно делился познаниями за чашкой чая и партией в шахматы во внезапно опустевшем шатре. Мир вокруг при этом казался несколько серым, обесцвеченным, будто никакого света тут не было, а вокруг вместо Мансуса — лишь непроглядная холодная тьма. Билл Сайфер рассказывал ему множество разных вещей, диктовал списки ингредиентов и рецепты для ритуалов, что были вписаны в дневники по пробуждению. Он раскидывался ключами от всех дверей так, словно именно им они созданы, и подталкивал Форда всё выше к Славе, из которой сам же произошёл. Так Форд думал, пока не затянул к запретной двери, выстроенной по подсказкам Сайфера, своего соратника Макгакета, что выжил по чистой случайности, но столь яростно возжелал забыть увиденное там и заодно самого Форда, что неминуемо сошёл с ума. Многих мастеров оккультных практик в действительно считали сумасшедшими, но Форд старался верить им. Однако новые знания несколько противоречили тому, что некогда рассказывал Билл. Возможно, если бы Сайфер промолчал после, всё вышло бы намного проще и безболезненнее, но он таки раскрыл карты — никакой он не свет, вышедший из Славы, и никакая не Дверь-в-глазу, которой представлялся изначально, а самое настоящее порождение Нигде, с которым ни один Час не будет иметь дел. У него нет своих Имён, у него нет возможности свободно передвигаться по миру без помощи редких смертных, но там, в человеческом измерении, что люди самонадеянно называют реальностью, он древнее самого времени, и поклоняются ему со времён Богов из Камня до сих пор, и потому он ещё существует. Форд и раньше знал о войне дорог, о интеркаляте, но совсем не был воодушевлён планами Билла это повторить на новый лад, проложив дорогу новым Часам, уничтожив тем самым старых, осуществляя свои деяния именно через их историю. Что-то подсказывало Форду, что нельзя этого допустить, что ни одна из историй не выдержит такого вмешательства, и что Сайфер далеко не Кузня Дней, способная превращать старое в новое, а просто всеразрушающая энергия. Дверь, которой он так жаждал, ставшая главным делом в жизни Форда, должна всегда оставаться закрытой. Стэнфорд никому не может доверять после столь вероломного предательства, но родной брат кажется наименьшим из всех зол. Дневники, конечно, следовало бы уничтожить, но автор лишь даёт им заглавие и стремится укрыть от любопытных глаз. Возможно, эти знания, что не должны быть никем обнаружены, ещё пригодятся ему самому или кому-то другому. В конце концов разозлённый отказом в помощи Билл ломится из своего Нигде, и вряд ли он оставит попытки прорваться. Когда-то давно Стэнли разрушил его мечты, но Форд надеется, что хоть в этот раз всё будет иначе. Увы, но действительно никому нельзя доверять — брат, безусловно, всё ещё его любит, но их перепалка выходит болезненной и жаркой, и со злости Форд принимает слишком много настойки опиума. Иногда, уходя глубоко в свои сны, можно потерять дорогу назад. Путь разума легко отрекается от тела материального, и сознание теряется где-то на дорогах, по которым катится хаос. Стэнли видит, как утекает сознание брата, исчезая за приоткрытой им по случайности дверью, и та захлопывается навсегда. Форд не просыпается долгих тридцать лет, которые Стэнли тратит не попытки разбудить его, открыть дверь или прорваться внутрь Мансуса через сны, чтобы за руку отвести обратно. Срабатывает лишь кропотливое воссоздание будильника, свободного поднимать большее, чем просто мёртвых, и тянущего всё сущее даже сквозь мельчайшие замочные скважины. Билл диктовал этот рецепт непоследовательно, на ходу выдумывая детали, и потому инструкция оказывается по частям во всех трёх дневниках. У Форда в голове есть четвёртый, который он только планирует написать, но за годы скитания по Мансусу вбил себе в голову крепче любой мысли, что доверие даже к своей семье — неоправданно рискованная вещь. Дипперу очень хочется расспросить прадядю о том, что ещё существует в мире и за его пределами, видел ли он другие истории, как долго на самом деле писал дневники, сколько из этого выяснил сам, а что, видимо, ему нашептал Билл Сайфер. Форд открещивается от него как может, и его шесть пальцев выгибаются при этом свободно и неестественно, заставляя думать о сырых пророках, у которых, говорят, имеются очеловеченные потомки. Это всё тоже написано в дневниках, что озаглавлены как Сны мастера замков, и Пайнсу не терпится увидеть четвёртый том, которым занят прадядя. Все твердят мальчику почти что в унисон, что оккультные знания не доводят до добра, но заводят в дурные сны, из которых порой почти невозможно выбраться. Дипперу это всё не кажется важным, его буквально ломает от недостатка света знаний, и в своих снах он почти готов вскарабкаться по лестнице из ножей, лишь бы только услышать то, что ему отказываются сообщать наяву. Запертые двери манят его слишком сильно, и он открывает их особым ключом, но не смеет прикасаться лишь к той запретной, за которой обитает Билл. Дипперу верится, что его ни в коем случае нельзя выпускать, но ему слишком любопытно знать, почему. Прадядя Форд оттаивает со временем. На самом деле они очень похожи и любят одни и те же занятия и игры, им интересно вдвоём, и если уж выбирать себе наставника, то Диппер несомненно хотел бы стать подмастерьем своего прадяди. Постепенно его рассказы о других мирах обрастают подробностями, и он сообщает доверительно, впервые за неприлично долгие годы открывая кому-то свои настоящие знания и мысли, что на самом деле дверь треснула, а её полное уничтожение сделает только хуже, и нужно её закрыть. У Диппера превосходно получается вскрывать что-либо (кроме тех злосчастных шкатулок), но он совсем не догадывается, как можно починить дверь. Им вряд ли бы помог даже талантливый в этом деле Зус. Иногда слышно, как Билл стучит по ту сторону, и по двери расползается паутинка сияющих трещин. Форд в раздумьях, чем вообще можно латать пространство, и применяет самые разные предметы, многие из которых ему услужливо предоставила Мэйбл из своих творческих закромов. В конце концов единственным, что они ещё не попробовали, остаётся стекловидный ихор, являющийся, видимо, ответом. К сожалению, добытая с таким трудом порция ихора не успевает найти своё применение. Билл не способен вывести из-за двери то, что можно считать оболочкой физической, но движется чистым разумом через чужие сны и тела, и приходит к двери с другой стороны в компании Мэйбл. Он обещает ей вечное лето, что брат всегда будет с ней, что мир будет соткан лишь из того, чего ей самой захочется, и всё это за дверью, ручка которой идеально подходит к любой руке семейства Пайнс. Почему, если никто другой не хочет осуществить свои мечты нечестным, но таким действенным способом, Мэйбл должна поступать так же? Ведь она не такая, как они. Внутренние противоречия в душе девочки проигрывают отточенному умению Сайфера отравлять разум, и она открывает для него дверь, даже не понимая этого, оказываясь в замочной скважине, таящей в себе мир её грёз. Билл Сайфер — треугольное обрамление из плоти и крови для чистейшей материи, сотканной из ярчайших кошмаров мироздания. Он тянет Нигде наружу, как одеяло холодной ночью, и по всему городу гаснут огни, оживают страхи, мерцает невозможными цветами безумие. Это тот мир, который он хотел видеть, место, где он хотел бы жить, его новый дом, из которого его не могут прогнать другие Часы. Первым же делом он обращает в каменные статуи всех, кто пытается ему помешать, и попутно тянет из них самые сочные, самые восхитительные ужасы, обретающие плоть и форму. Хаос не катится по дорогам этого городка, потому что у него больше нет дорог, и те переплетаются лентами Мёбиуса в небе, земля меняется местами с ним снова и снова, и все несовершенства мира вытекают в огромный разлом, выломанный при помощи дверной балки разрушенной теперь двери, от которой осталась лишь замочная скважина со спящим внутри разумом Мэйбл. Диппер смотрит на всё это в полном ужасе и неверяще щиплет себя за руку. Над городом витает огромный пирамидальный храм, упираясь верхушкой в разлом, и где-то там обитает реальный теперь Билл Сайфер, отравивший весь мир своими больными фантазиями. Он сжёг дневники, прежде чем скрыться из виду, но в ушах Пайнса ещё долго стоял его смех. Диппер чувствует себя довольно жалко и беспомощно без поддержки родных, и хорошо, что ему удаётся отыскать хотя бы Вэнди. И Зуса, конечно же его, и даже Гидеону в каком-то смысле Пайнс оказывается рад. Тот с лёгкой руки Сайфера становится его Именем, но, нервно кусая губу, отрекается от этого звания, потому что сердце всё ещё плачет по Мэйбл. Дипперу немного стыдно давить на его чувства, и он сам печально смотрит на Вэнди, которая не ответит ему взаимностью, но жизнь сестры всяким дороже романтических чувств. Ключ Гидеона не подходит к замку, и в этом тоже злая насмешка судьбы, но у Диппера есть свой, более подходящий, что способен проложить путь куда угодно, даже во внутренний мир Мэйбл. Там светло, розово и очень приторно, и выковырять сестру не получается очень долго, потому что ей хорошо в этой ловушке, потому что у неё есть иллюзия исполнения мечты. Но Диппер, который настоящий, а не выдуманная и лучшая его версия, ей всё-таки слишком дорог. Она просыпается, и остатки грёз капают из её глаз ведьминым маслом. Тех, кто смог уберечься от Билла, не так уж много, и все они ютятся в Хижине Тайн, которую Форд успел защитить от чужого вмешательства. Впрочем, Билл скорее не порывается её разрушить сам, чем не знает, как оказаться внутри — он ведь смог туда попасть вместе с Мэйбл, чтобы пригласить самого себя на безумную вечеринку. Но гость что-то засиделся в этом мире, и пора бы ему уйти к себе, а если он вдруг забыл дорогу, то Пайнсы её покажут. Без дневников и самого Форда придумать план чертовски трудно, но Диппер старается изо всех сил. Ему нужно как-то попасть к Биллу и при этом не умереть ни по дороге, ни при личной встрече, и лишить его тела. Нет тела — нет дела, и Биллу будет попросту нечем взаимодействовать с миром. Вопрос лишь в том, как это тело уничтожить. План рождается совместно, слишком оптимистичный и лёгкий, но тем не менее рабочий. Они просто приходят к храму, увешанные всем, что находят в Хижине Тайн, и все ужасы расступаются, не понимая, что не так с этими людьми. Воплощение всех кошмаров светится от восторга и даже не скрывает, что пробравшиеся в собственноручно созданный им храм имени себя любимого люди — те, кто могли бы провести ритуал по его изгнанию, тут даже есть любезно расчерченный круг с одним глазом в середине, что насмешливо прищурен. Может Билл не являются всезнающим в самом деле, только мимикрирующий изначально под свет Славы и её мудрость, но определённо разбирается в содержимом мясных мешков и предугадывает, что все они меж собой перессорятся, после чего можно, не беспокоясь, превратить их в предметы искусства по одному. Билла Сайфера волнует лишь одна загадка — почему он не может покинуть Гравити Фолз, хоть и смог прорваться в их историю? Форд хмурится, зная ответы, и вся ярость жёлтого треугольника, теперь имеющего возможность именоваться и пирамидой, обрушивается именно на него. Один человек не способен долго её выдерживать, а Билл не способен оставаться последовательным и взбешённым одновременно, и потому переключается на так невовремя расшумевшихся младших Пайнсов. Лес вокруг Гравити Фолз — действительно странное место, и существует всего лишь одна дорога, связывающая город с реальным миром, тогда как все остальные окрестности ведут куда-либо ещё. Диппер понимает это как никто другой, больше часа бегущий от разъярённого Билла вместе с сестрой, его давно подводит дыхание, но страх слишком хороший двигатель, и потому ноги продолжают его нести, а руки — тянуть за собою Мэйбл. В конце концов они выбегают не просто к поляне, а к некоей пещере, внутри которой горит слишком яркий огонь. Загнанные в угол близнецы падают на колени и обнимают друг друга, осознавая необычайно ясно, что сумасшедший треугольник, отрастивший себе нереальное количество зубов, не собирается с ними церемониться. У Диппера только одна идея, и он из последних сил выбрасывает вперёд руку с зажатым в ней ключом, тыкая Билла в глаз. Сайфер болезненно кричит и закрывает место руками, и сквозь них видно, как расползается тьма зрачка, словно проткнули сосуд с нею, и она вот-вот затопит пирамиду от и до. Дипперу не верится, что всё так легко и быстро, и его подозрения более чем оправданы, но, к счастью близнецов, их не такие прыткие прадяди тоже успевают прибыть на место. Форд в странных кровавых перчатках хватает Билла и вытягивает его разум наружу, с размаху отправляя в огонь, а Стэн проделывает то же самое с опустевшим вмиг телом. Душераздирающий крик, звучащий сквозь истории, сменятся хохотом, а затем — только тихим треском огня. Форд говорит, что они все в Плавильне, и прямо сейчас Билл сгорает в огне, чтобы перестать быть самим собою. От этой новости чуточку, но легче. Едкий дым кажется им самым свежим на свете бризом. Без поддержки Билла все его творения, сотканные прежде всего из энергии, а не чего-то материального, рассыпаются прахом. Люди возвращаются к жизни, их кошмары — к смерти, но сам разлом никуда не исчезает. Знающим приходится обратиться к другим Часам, что стерегут пороги и секреты, чтобы взмахом Секиры обрубить связь, которая затеряется под пологом леса. Всё почти хорошо, почти — мир меняется, мир изменяется, и постепенно возвращается к норме, заживают раны, что есть двери, и очищаются от ужаса разумы, наполняясь безмятежностью. Свой тринадцатый день рождения Мэйбл и Мэйсон могут встретить в самом обычном городке, из которого их выведет не менее обычная дорога. Каждый загадывает своё желание, вокруг них вьются беспокойные мотыльки, а в глазах горят весёлые искры пламени. От Билла остаётся треугольный амулет с рисунком закрытого глаза, что ещё долго горит киноварной яростью. Диппер мстительно и с улыбкой думает, что теперь-то Биллу Сайферу снятся столь желанные им сны в его каменной колыбели, и желает ему искренне, чтобы его кошмары были сладки и чудесны.