Утонуть в спасении

Я сижу в комнате, смотря прямо в приоткрытое окно, от которого так веет в лицо сыростью, которая даже сейчас абсолютно не радует обоняние. Лишь даёт понять — да, за окном такая же сырость, как и в душе. Нет никакой разницы. Нет смысла. На голове тяжёлой шапкой лежит туман, который закрывает часть мыслей, перекрывая все каналы хорошего, что могут быть. Всё как-то… не правильно. Запутанно. Не ясно. Всё не так, как должно быть. Всепоглощающее, грязное одиночество, что цепкими когтями цепляется за сердце, пачкая его чернилами, чёрными, как и те, которыми сейчас я пишу на чистой странице своего дневника. Я склоняю голову на руки, плавно роняя её на ладони. Хочется скрыться в листве деревьев, что так щекочут прозрачную гладь стекла в оконной раме, оставляя влажные следы. Хочется стать единством даже с этой сыростью, лишь бы занять мысли. Я люблю сырую погоду, люблю запах дождя, что так приятно обвивает тебя полотном, в котором хочется забыться. Утонуть. Стать единым целым, лишь бы он забрался в самую голову и заполнил её, заместо мозга. Облил стенки черепа изнутри приятной прохладой, что остудит снующие туда сюда выброски способности «думать», которую сейчас славно было бы отключить. — Так… Вы не спите? — доносятся тихие, аккуратные аристократические шаги. Вкрадчивые такие, что слегка отбивают пол приятным стуком, который не режет слух и подобен каплям, скатывающимся с зеленоватых листьев. Голос приятен… словно благоговение, под которое хочется дышать и заново хочется жить, существовать. Лёгкая, брошенная фраза, которая заставляет меня вздрогуть от неожиданности. Я разворачиваюсь. Не быстро, медленно, тягуче, умоляя, чтобы этот голос не растворился, пока я обернусь. Чтобы он не пропал. Чтобы остался здесь. Это он. Уильям Джеймс Мориарти. Мои глаза, замыленные от лёгких слёз, смотрят на силует, что сейчас ещё больше напоминает ночного ангела. Волосы, пшеничного оттенка, что так красиво ложатся на лицо золотым ручьем расплавленного метала, легонько развеваются на ветру из-за приоткрытого окна, что гостепреимно впускает внутрь воздух. Лёгкое домашнее одеяние, схожее на домашний халат бардового оттенка в строгую клетку, подчеркивает весьма приятное телосложение. Открытые ключицы — о, Господи, только этой слабости в твоей внешности не хватало — будто манят обратить на себя взор, чтобы он мог по достоинству оценить светлую, мраморную кожу. Лёгким аристократическим росчерком, словно творение из высокопробного драгоценного металла, написано золотой кистью лицо, сохраняя при этом какое-то невозмутимое спокойствие и даже нежность, блеск, лёгкий здоровый румянец цвета пудры. И всё это окрашено россыпью бликов, словно звёзд, под опускающимся шлейфом лунного света по силуэту, спадая на лицо, не минуя даже тех ресниц, тех рубиновых глаз, что зорко, но нежно светятся лёгким огоньком во тьме — ничего не скроется от текучего света. Всё он подчеркнёт так красиво, словно довершает подпись новый шедевр из под пера писателя. Я в лёгком ступоре. Ловлю себя на мысли, что… Я не помню, как попала в это поместье. Я не помню, как стала смотреть в окно — всё затянуто томной занавеской амнезии. Но почему-то с приходом Лиама всё будто стало так, как должно было быть… «Почему?» Я сажусь на другую сторону кровати, что расположена ближе ко входу, напротив окна, откладывая дневник и перо. Синеватый оттенок сквозящего света, смешанный с вкраплениями бирюзы, разливается по постели, снуя туда-сюда лёгкими колебаниями цикла Шумпетера. — Извините, я вошёл без стука, мне стоило… — Лиам?.. — шёпотом произношу я. Голос трогает лёгкая дрожь — то ль от слёз, то ль от учащённого серцебиения, что грозится выпорхнуть птицей прямо в это окно. Внезапно слёзы подступили с новой силой. Смешанные эмоции: меланхолия и радость видеть лицо, которое я так люблю… Погодите… его ведь не существует. Это что же — всего лишь сон? Он закончится с наступлением рассвета, рассеится в моих руках. Я начинаю осознавать, и от того слёзы снова брызнули из глаз. Внезапно, Уильям срывается с места явно обеспокоенный, бросаясь ко мне. Я вижу всё смутно, но когда у человека пропадает зрение — повышается чувствительность иных органов восприятия реального (уж нет) мира. Срывается, подходит и… …обнимает. Моя голова плавно ложиться ему на грудь, пока он перебирает мягкими касаниями волосы, словно пересчитывая страницы лёгкого романа. Даже слёзы мои перестают течь. Всё замерло. Мир остановился. Мне кажется, что рассвет уже не наступит — и пусть о ни не наступает. — Я не понимаю… — шепчу я куда-то в его одежду. Она пропитана лёгким запахом бергамота и пачули — действительно красивый, блаженный, даже богатый и роскошный аромат, от которого, если честно, начинает вести разум, а голова сладко плыть, роняя мысли. Один из любимых — а, быть может, и самый — ароматов. Он так идёт Уильяму… я и подумать не могла, что он бы пользовался подобным парфюмом. — Тише, — Господи, он тоже перешёл на шёпот. Шёпот, с которого буквально ведёт не хуже аромата и атмосферы. Сладкий голос вливается растопленным мёдом, сладкой патокой в уши — заполняет действительно лучше того желания заполнить голову запахом дождя. — Это… всего лишь сон, думаю, ты знаешь это. Я киваю с неким то ли всхлипом, то ли вздохом… Чувствую его серцебиение, что, кажется, лишь слегка отстаёт от скорости моего. Он тоже… волнуется?.. Он вздыхает, набирая полные лёгкие воздуха, и..: — Но… я знаю, ты в осознанном сне. Ты видишь то, что хочешь видеть. Значит… я пришёл по твоему зову, иль ты по моему… как знать. Прости, что я на «ты», но, чувствую, ты этого хотела бы—… Он замирает, когда я поднимаю осторожно взгляд на него снизу. Он наклоняет голову в ответ, с какой-то опаской, осторожностью. — Я не против, Уильям. —…хорошо, понял. В таком случае… — он слегка отводит взгляд, — раз… раз это пусть и твоё воображение, я… считаюсь «реальным» в нём, теоритически, верно? — он улыбается. Словно солнышко, просто так мило и искренне, возвращая на меня взгляд. — Считаешься… и пусть это… — почти по слогам произношу я. —…лишь до рассвета… — подмечаю, как он опасно наклоняется ниже, произнося это. Медленно, аккуратно, нежно и со всей осторожностью. Он играет опасную игру, но почему же мне не страшно? — Но в реальном мире я люблю тебя, Лиам… я думаю, — дыхание сбивается. Он останавливается на расстоянии около четырёх сантиметров от моего лица. Глаза, словно алые кораллы горят на фоне глубин моря в ночном свете, светятся лёгкой искрой, пронзая сердце, путая мысли, выдёргивая их красными нитями, заставляя лишь просто подчиняться ситуации — и не то что бы я этого не хотела… С его лица не сходит плутовая улыбка. Знает же, математик, что творит — все просчитал, верно?.. — …я думаю, — не смело продолжаю я, — что ты это и так знаешь… правда, Мориарти? — Хах, — он слегка смеётся, осторожно касаясь рукой моего подбородка, от чего по телу пробегает лёгкая дрожь от неожиданности, постепенно смелея и уже основательно кладя руку на подбородок, слегка приподнимая. Он сведёт меня с ума… а в поле зрения всё ещё его провокационно-открытые ключицы, Боги… — знаю конечно. В реальном мире я не могу ответить тебе взаимностью, так почему бы не сказать это сейчас… Он наклонятся почти вплотную — я уже ощущаю его взволнованное дыхание. Я тону в кровавом озере алых глаз — они пронзают меня кинжалом, заставляя смотреть только в них, никуда больше, ставя мнимый запрет. Всё слишком опасно, но пути назад нет — я даже мечтать про это и не могла. — Я люблю тебя. Так же, как ты меня. Я восхищаюсь тобой, мы так с тобой схожи — это по своему прекрасно. Твои чувства такие живые и искренние, ты так беспокоишься о них… Ты приняла меня таким, каким я являюсь. Ты полюбила меня настоящего и поняла меня настоящего. Я не мог и мечтать о большем. И пусть чувства мне чужды… я бы хотел познать обратное, ощутить по-настоящему, — он говорит медленно, полушёпотом. Голос красив, мелодичен и по-своему строг, обворожителен, давая лёгкую дрожь в нём же. Хочется утонуть во всём — в этой ночи, аромате парфюма, в этом голосе, что выбил из головы все проблемы реальной жизни. Хочется запомнить все, ощутить. Хочется утонуть в Уильяме Мориарти. Он осторожно коснулся своими губами моих. Расстояние преодолено, лепестки слились в один цветок, как плод опьянения и то ль слабости, то ль своей определенной силы. Одно дыхание на двоих, бешенный стук сердца, отдающий в самые стенки мозга, рикошетом отскакивая и точно выбивая все доступные мысли. В голове нет ничего, кроме Уильяма Мориарти. И ведь он даже не является сигаретным дымом, алкоголем или тем же запахом дождя. Ощущения рая, свободы. Словно обретённые крылья вырастают за спиной и снова, заново, хочется жить. Существовать. Жить по-настоящему. Ведь он ради этого хочет меня спасти, верно? Плод моего воображения во сне? Так почему же этот плод воображения — единственный, кто сейчас способен спасти меня, не дав кануть в небытие и меланхолии? Что плохого в мечтаниях? Что плохого, чтобы побыть счастливой хотя бы здесь? Глаза его слегка прикрыты, но сквозь щель приоткрытых немного век сквозит свет красной ночи, кровавых лун на одном небосводе сразу. Чёлка его безумно красиво спадает на лицо в наклоне, золотые нити их путаются, но его уже это не тревожит. Лёгкий румянец трогает его щёки — как жаль, что он не знает, что я вижу, что он умеет смущаться, хоть и сам пошёл на эти действия. Уильям Мориарти, Преступный Лорд умеет краснеть. Поразительно. Постепенно движения становятся смелее, углубляются ощущения и порыв. Не помню, как мои руки всё же оказались около его ключиц, ибо мечтой моей было — коснуться их. Не помню, как его руки опустились на мои плечи, приобнимая. Всё это так… туманно, естественно, красиво и по-своему романтично. Как в какой-то сказке. Не помню и что произошло дальше — но помню, как он резко подошёл к окну. Смотря пространно вдаль. Контуры его резко сменились красноватым, как оказалось, оттенком. Его силуэт очёркивал уже не синеватый свет — а свет раннего алого зарева, разливаясь вишнёвым вином по ключицам. — Рассвет… вот-вот будет, — вздыхает он. В голосе сквозит какая-то тоска, взгляд мутнеет — пусть Уильям и стоит спиной, которая, стоит подметить, очень красиво сложена, с великолепной осанкой. А приспущенный халат, обрамляя каёмку ниже плеч, лишь добавляет пространства взору. Ему… жаль. — Да… кажется, рассвет здесь не означает рассвет в реальной жизни, время же идёт иначе, нет?.. — Да, но… это значит не рассвет реального мира, а рассвет быстрой фазы сна, говорящий о скором её конце. А, быть может, солнце уже встало и слегка щекочет твоё лицо, от того тебе снится сейчас восход солнца… Мой взгляд падает на свои же собственные руки. Прийдется снова вернуться назад, но… дело даже не в этом. …дело в том, что я никогда больше не попаду сюда. Дело в том, что я, вероятно, к пробуждению давно забуду этот сон. Дело в том, что это… …не реальный мир. И вход сюда, с вероятностью в почти сто процентов, только на один раз. — Тебе больно, — констатирует он, вернувшись назад, опускаясь рядом на кровать снова. — Тебе тоже… Он отстранённо отводит взгляд, будто задумался о чём-то. Затем переводит затуманенный взгляд на точку перед собой, а затем почти резко разворачивается рывком, вглядываясь в моё лицо. Снова я ощущаю на себе взгляд Преступного Лорда, что сияет рубиновой горечью. — Что ты… — Я хочу запомнить. Запомнить твою красоту. Пусть я растворюсь в твоём сознании — наш мозг, на самом деле, никогда ничего не забывает. И где-то там, на затворках твоих мыслей, я буду жить и помнить тебя. Помнишь… мы живём до тех пор, пока мы живём в чьей-то памяти. Я не могу раствориться навсегда — я буду жить, пока ты помнишь меня. На глаза снова наливаются слёзы. Больно. — Но… если я не запомню этот сон, Лиам? — Ты запомнишь. И… как я говорил, наш мозг запоминает больше, чем тебе кажется. Поверь мне, — он кладёт руку мне на сердце, словно утешая. Сейчас в цветах блуждающего рассвета, он выглядит так свято и красиво, словно сошедший уже с картины иного художника, но всё тот же он… …такой же прекрасный. Великолепный. Нежный. «Лиам». Я снова хочу забыться, снова хочу утонуть, но скоро будет негде — всё оборвётся в любой момент. Оборвётся нить и мы больше снова никогда не увидимся. — Послушай, — он возвращает мой подборок, обращённый в его сторону, мягким касанием нежных пальцев красивой руки, — времени у нас не так много, но… ты со всем справишься. Тебе трудно, но ты справишься. Ты и не такое переживала… ты очень у меня сильная. Я горжусь тобой и, — моё дыхание снова застряло где-то в области грудной клетки, рёбра спирают кислород серебряной клеткой, сжимая сердце, — я знаю, что мы очень похожи, и что ты стремишься быть такой как я, в какой-то степени. Ты прекрасный человек, у тебя всё получится. Я верю в тебя, драгоценность моя, — он берёт мои руки в свои, перебирая их. Его руки такие светлые, бархатные — не скажешь, что на них немало крови лживых аристократов. Он касается своим лбом моего, а касания эти ощущаются слишком лирически и интимно. — Лиам… — Тише, не говори ничего. Просто услышь меня… — Спасибо тебе… я люблю тебя. Безумно. И… умоляю, приснись мне ещё хоть раз… — Я… не могу обещать, но… приходи ко мне во снах. И… я буду ждать, сколько будет нужно. Ах, да, — он вскакивает почти резко, будто что-то вспомнив, и тянется за ящичком кленовой тумбочки, слегка открывая её. Он извлекает оттуда какую-то красноватую, бархатную коробочку под стать обладателя рук, в которых она покоится. — Что ты… Он открывает её, доставая оттуда кулон с рубином. Камень переливается в свете утреннего начала словно вырезанная из красной луны, прозрачноватая капля застывшей крови, словно лепестой алой розы обратился в кристалл. Рубин, огранённый в форме сердца, сверкает даже слегка синеватым оттенком — как напоминание про тот ночной свет. Он блестит всеми оттенками мира, погружая их в пучину почти беспроглядного, на первый взгляд, вина. По середине яркой звездой рассыпается светлый блеск. Камень весь — словно кусочек планеты из другой вселенной. — На самом деле я, как говорил, когда-то отрёкся от чувств. Но, как бы я не скрывал… я хотел бы подарить это тебе. Оно прекрасно подходит твоим прекрасным глазам. Это «звёздный рубин» — самый редкий вид данного камня в весьма специфической огранке. Я дарю это как символ того, что я действительно вверяю тебе своё сердце. Оно твоё, — он слегка улыбается, немного краснея. — Лиам, я не могу это принять, — оторопев произношу я. — Можешь. Пожалуйста, — он уже протянул руки, дабы одеть колье, осторожно застёгивая его на моей шее. Тёплые руки, которые плавят сознание… —…и если однажды мы встретимся снова, я надеюсь, мы сможем побыть вместе подольше. Где-то в ином мире… я хотел бы вспомнить тебя. — Спасибо огромное тебе… Лиам. Спасибо за всё, Уильям Джеймс Мориарти. Спасибо за поддержку, за это времяпровождение и даже за колье. Ты правда… невероятен. Я люблю тебя… я постараюсь держаться ради тебя, — его глаза трогает улыбка, будто он сам сейчас пустит слезу, — и… давай встретимся однажды?.. — риторически спрашиваю я, протягивая ему руку. — Обязательно, — он осторожно касается её устами, затем припадая к ней лбом. Мягко, почти невесомо и так аристократически красиво, словно пером, пушком. Он приобнимает меня, осторожно притягивая ближе — каким бы хитрым он не был, но все действия его аккуратны, манёвренны и пластичны, которые заставляют сойти с ума.

***

Просыпаюсь я в слезах — не ясно, от счастья ли. Я медленно вспоминаю сон, осознаю — да, это слёзы счастья и горечи, что это лишь сон, что больше я его не увижу… Здравствуй, реальный мир. Подхожу к приоткрытому окну — ветерок остужает, пробуждает и бросает ободряющий холодный порыв прямо в глаза, что туманит разум. Я всё ещё в каком-то аффекте, пытаюсь записать этот сон, который вы сейчас читаете. Теми же чёрными, как смоль, чернилами. Я не хочу никогда забывать его… я впервые помню сон почти во всех подробностях, в особенности — красные глаза напротив, поглощающие душу. Сводящие с ума, пьянищие, в которых хочется утонуть безвозвратно. Иль я уже?.. Я медленно подхожу к зеркалу, чтобы сделать утренние дела. Но мои глаза смотрят не на своё же отражение. Они резко, расширившись, смотрят слегка ниже, полностью потеряв связь с реальностью: <i>

…на моей шее спадает рубин. В огранке в виде сердца. Звёздный рубин.<

/i>