Divide et impera

Склянки, колбы, пинцеты, скальпели, пилы, прочая дребедень — все это остается на столе каждый раз, как господин Дотторе проводит одному ему известные эксперименты. И он, разумеется, может убирать за собою, но, то ли у него слишком много дел, то ли он настолько не ценит труд других людей, это он делает крайне редко. С другой стороны, впрочем, для этого и нужны ассистенты, лаборанты — называйте, как хотите, суть не меняется. Поэтому она звенит стеклом склянок, расчищая поверхность рабочего стола. В этот раз Предвестник не удосужился переместить реактивы и прочее оборудование на секционный стол. Не беда, собственно — Дотторе всегда действует с тонкостью и точностью педанта, поэтому никаких прискорбных последствий для бумаг ожидать не стоит. Ей всегда было интересно узнать, что он корябает в своих бумажках, из-за чего скрипит пером с таким воодушевлением, что такого он находит каждый раз, что выходит из лаборатории довольный, как, простите, кот, наевшийся сметаны. Она разбирает бумажки, сортируя по стопкам: где-то поставлены красные печати, где-то — синие, где-то записаны отчеты, где-то — черновые заметки. Все просто, главное — смотреть внимательно. Дотторе не любит, когда путают его документы. Но вот она натыкается на бумажку совершенно странную: написана на полноценном, ровном листе, но не документ — печати нет. Почерк ровный, аккуратный — значит, не черновик. И что же, думает, прикажете с этим делать? Дотторе не любит, когда читают его документы. Ну, с другой стороны, не любит — с кем не бывает, думает, но работа есть работа, а она не сможет выполнить свою работу, если не определит эту бумажку на свое место. Поэтому она аккуратно берет листочек, стараясь не помять края, и начинает бегло читать. И, о, Боги, лучше бы она этого не делала. За ней никто и никогда не следил, — подумаешь, эка важная фигура на шахматной доске, — а потому содержимое сего листа бумаги вводит ее в растерянность. Ее имя, — это еще ладно, — подробное описание внешности, все привычки, «повадки», предпочтения, все, чем она занимается в рабочее и свободное время, все, о чем говорила, любые поведенческие отклонения от начертанной схемы — все, что можно и нельзя, все, о чем стоит упоминать и о чем — нет. И она читает все это, и чувство такое, что за ней постоянно, денно и нощно следит, по меньшей мере, тысяча глаз. Дискомфорт? Нет, о нет, — ужас. То есть, разумеется, понятно, что часть этих сведений может быть использована в случае, если она провинится или сбежит, но остальное… — И что же я вижу? — голос за спиной заставляет ее вздрогнуть и уронить лист на стол. Она вытягивается по струнке инстинктивно, но не поворачивается, кляня себя последними словами за такую глупую неоправданную смелость. Как долго он вообще стоял так? — Тебе никогда не говорили, что нельзя читать чужие записи? — в его голосе звучит будто бы жалостливое любопытство. — Какое досадное упущение. Что ж, твое счастье: там нет ничего, за что я счел бы необходимым тебя устранить. Однако никто не гарантирует, что тебе повезет и в следующий раз. Пытаясь укротить судьбу, не стоит забывать, что она бывает строптива, верно? Она подавляет в себе дрожь, глубоко вдыхая. Вроде он не собирается убивать ее прямо сейчас? Хотя кто его знает, кто знает… Дотторе стоит в нескольких шагах от нее, скрестив руки на груди, и, хоть маска скрывает его лицо, она все же видит, что уголки губ чуть приподняты в этой странной улыбке, что получается только у него. — Прошу прощения, я просто… — начинает робко, но он перебивает. — Нет, нет, — разводит лениво руками, — разве я могу осуждать тебя за любопытство? Я и сам ученый, мне ли не знать его силу? — Но почему вы…меня не остановили? — осмеливается задать вопрос. И она знает, что, будучи в хорошем настроении, Дотторе часто поощряет ее вопросы, а иногда может и похвалу бросить, так сказать, с барского плеча. — Почему я не остановил тебя? — повторяет, смакуя будто бы, и в голосе слышится нотками смешок. — Разве хоть один ученый станет вмешиваться в собственный эксперимент? Зачем пускать мышь по лабиринту, если в конечном итоге собираешься помочь ей или убить? Это не имеет смысла. Мне было любопытно понаблюдать за тобой, и ты оправдала мой интерес, но любой эксперимент имеет свое завершение, не так ли? Так вот оно что. Дотторе подходит к столу, не сводя с нее взгляд, — или ей так кажется, — и смотрит на бумажку, которой она только что была увлечена. С его губ срывается разочарованный выдох. — Из всех имеющихся документов тебя заинтересовал простой черновик о тебе самой? Что ж…с одной стороны, предсказуемо, с другой — нет. Любопытно, я бы сказал. Я на твоем месте посмотрел бы что-то более…весомое. Хотя, спорить не буду, самолюбие — это прекрасное качество. И речь его как всегда плавна, нетороплива, словно речной поток, тиха и тягуча, такая, что звучание ее пугает и завораживает одновременно, и хочется, чтобы поток этот не прекращался, вне зависимости от того, что он собою несет. Пауза. — Итак, раз уж ты прочла мои заметки, — он поворачивается к ней, — быть может, тебе есть, что добавить? Признаю: я мог допустить некоторые неточности. В конце концов, у меня есть и другие дела, кроме наблюдения за тобой. Она удивляется искренне. Для него это — норма? Он даже не попытается объяснить, для чего все это? Однако она быстро вспоминает, с кем имеет дело. — Могу ли я спросить, для чего вам это? Дотторе удовлетворенно кивает. Берет бумажку в руки, пробегая глазами по содержимому, и смотрит на нее неясным из-за маски взглядом. Он почему-то всегда относился к ней снисходительнее, чем к остальным лаборантам. — Что именно? Тебе стоит формулировать вопросы четче: в Академии не терпят расплывчатых и абстрактных формулировок. Она собирает силы в кулак. Да, он явно в хорошем настроении, но действия его все так же непредсказуемы и нелогичны. — Для чего вам такая подробная информация обо мне? Я не представляю ценности ни для Фатуи, ни для Академии, и подобного рода сведения не могут быть использованы против меня, потому как я не сделала ничего, что вызвало или могло вызвать подозрения. Кроме того… — Не стоит продолжать, — он словно отмахивается, качая головой, — мне ясен твой вопрос. Что ж, отмечу: ты хорошо поняла мои требования. Формулировка сносная, и я закрою глаза на то, что она чересчур длинна. Однако сам вопрос я оставляю тебе. Наука никогда не дает ответы на блюдечке с золотой каймой, и ты, как ее последователь, не можешь этого не знать. Дотторе делает шаг вправо, прямо к ней, стоя почти нос к носу, а она инстинктивно отступает назад, но упирается в стол. Его глаза скрыты под маской, и, о, Боги, как тяжело понять его мысли и эмоции. Если таковые имеются, впрочем. Она знает его слишком долго, чтобы иметь право на подобные сомнения. Он оценивающе опускает уголок губ и указательным и большим пальцем зажимает ее подбородок, поворачивая лицо то влево, то вправо резче, чем ей бы того хотелось. И всматривается, всматривается, всматривается внимательно. Холод его кожи чувствуется даже сквозь перчатки. И, верно, взгляд у нее напуганный, потому что Дотторе хмыкает, приподнимая голову, и кажется теперь еще более величественным безумцем. Он великолепен, невозможно великолепен каждым своим вздохом, каждым движением, даже своим гениальным безумием он неотразимо великолепен, но восхищение смешивается со страхом где-то в крови. Она не смеет сказать и слова, лишь впиваясь руками в стол позади себя, и сердце трепещет в грудной клетке взбешенною птицей, ломая ребра и ее саму. Его рука спускается ниже, к шее, легким движением, большим пальцем проходя по гортани, и вот теперь на секунду ей становится действительно страшно. Она сглатывает, и кадык скользит под его перчаткой. Дотторе нравится это. Она приподнимает голову непонятно зачем, открывая ему лучший вид, и он бросает колкий одобрительный смешок. — Замечательно, — изучает каждый сантиметр ее кожи, второй рукой оттягивая ее голову за волосы назад, — замечательно. Я должен подумать над тем, чтобы сделать тебя предметом опытов, хм? О, Боги, как странно она себя чувствует, переминаясь с ноги на ногу, прижатая им к краю стола, о, Боги… — Ты внезапно притихла, — замечает, чуть клоня голову набок, а его пальцы очерчивают линию ее челюсти, уходя к затылку и возвращаясь назад, чтобы проскользнуть к ключицам вдоль сонной артерии, — атипичное поведение для тебя, если ссылаться на мои записи. Это ли не подтверждение тому, что любому ученому свойственно допускать ошибки? Тем досаднее, впрочем. Второй рукой он прочесывает ее волосы, будто текстуру изучает, а она дышит рвано, судорожно, пытаясь отклониться чуть назад, чтобы выкроить себе хоть кусочек пространства, потому что самый воздух удушает неимоверно, но Дотторе удерживает ее на месте. О, Боги, как тяжело сделать вдох, как тяжело выдохнуть, как тяжело, о, Боги… Его пальцы двигаются неумолимо еще ниже. Кожаная перчатка обводит плечо, спускаясь к предплечью, и он отнимает ее опору, поднимая ладонь ближе к своему лицу. Осматривает так же внимательно подрагивающую кисть и возвращается обратно, к плечу, чтобы очертить контур груди. И это выбивает воздух из легких. Она чувствует себя куклою в его руках, ни больше ни меньше, но вырваться не хочется совершенно, и она знает, что послушно позволит ему сделать все, что заблагорассудится. И Дотторе не то понимает это, не то ему вообще не нужно это понимание. Еще полшага и…он давит на нее всем телом. — И все еще — ни слова, — цокает языком, спускаясь к талии, а речь его все так же плавна, а баритон все так же глубок, — мне придется внести исправления в свои рукописи после исследования. «Исследование» — вот как для него это называется. — Вы хотите…чтобы я говорила? — выдавливает кое-как, сипя. Дотторе касается ее бедра, чуть надавливая на тазовую кость, будто бы ощупывая сквозь кожу, и, верно, первая ступень исследования завершена, потому что он подталкивает ее назад, заставляя сесть на стол. — Нет, я так не думаю, — поднимает платье почти механическим движением, — исследовательские заметки не требуют ответа. Я законспектирую их позже, когда выдастся время. Впрочем, если тебе так угодно, можешь говорить. Рука с затылка перемещается на шею, сдавливая так, что дышать становится еще тяжелее, и действие это выступает в противовес последним словам. Человек-противоречие, человек-парадокс, человек…божество, быть может? Дотторе надавливает сильнее, и она откидывается назад, лопатками упираясь в лакированную древесину стола. Беспомощная, бессильная, послушная. И ее это устраивает. Пауза. Дотторе снова оценивающе смотрит на нее. Горячее дыхание разрывает легкие, и грудь вздымается неровно. О, Боги, как тяжело, о, Боги… По тому, как растягивается уголок его губ, она понимает, что ему нравится мутный туман в ее глазах, то, с какой готовностью она подчиняется ему. О, как ему нравится эта власть над ней. — Замечательно. Он отпускает ее лишь на несколько секунд, чтобы стянуть перчатки и сложить их на край стола. И, когда он касается внутренней стороны ее бедра, чтобы раздвинуть ее ноги, она вздрагивает. Этот кусачий холод ползет выше, к чувствительной зоне, и она теряет способность дышать. О, Боги, как тяжело сделать вдох, о, Боги… Вздернутое платье покоится на груди смятою тряпкой, и она не сдерживает писк, когда чувствует внутри себя его ледяные пальцы. Дотторе чуть усмехается ее попытке свести ноги вместе, и кладет свободную руку на ее бедро, удерживая. — Впечатляющая готовность, — качает головой, двумя пальцами погружаясь глубже, — я бы сказал, поразительная. Она даже не краснеет — только закусывает губу и отводит взгляд на несколько секунд. Зажимает рот ладонью и жмурится. Она даже не краснеет из-за того, что промокла насквозь за считанные минуты. Все смешивается в голове, и она поскуливает и хрипит жалобно, а улыбка-усмешка Дотторе, сжимающего ее горло, похожа чем-то на оскал. — Нет, нет, — он резко останавливается, чувствуя ее дрожь, чувствуя, как она старается бедрами двигаться ему навстречу, и недовольно прищелкивает языком, — ты слишком торопишь события. Я не одобряю подобный подход к науке. И он надавливает на ее кадык. Хрип. Дотторе поправляет ремни на плече, и она слышит лязг металлической пряжки штанов. Сердце ухает в пропасть. — Итак, — он упирается одной рукой в стол, — теперь, пожалуй, начнем. И Дотторе входит медленно, следя за выражением ее лица, а она мычит судорожно, выгибая спину и сжимая обеими руками его запястье у своей шеи. Ощущение заполненности…пьянит до головокружения. Он касается ее бедер своими и выдыхает сдавленно, но удовлетворенно. Первый толчок — будто бы осторожный, а вторым он впечатывает ее в стол, нависая над ней, и ее вскрик — музыка для ушей. Ему не нужен ритм, потому что одно лишь лицо ее способно довести до пика: естественно, такая пелена послушности и обожания, что ее саму не видно в отражении собственной души. Снова движется медленно, вытягивая из нее жалкий писк, а потом снова толкается грубо, жестко, выбивая всхлипы и стоны. Она захлебывается, задыхается, жмурится и лопочет что-то, но слова тонут в скрипе стола и лязге металлических его вставок. Его рука скользит от шеи к волосам, зарываясь в них, и он резко поднимает ее голову, заставляя рвано вдохнуть. Она морщится от боли, но ни слова не произносит, послушная, что та кукла. О, послушание — замечательная черта. Как замечательно она скрещивает ноги за его спиной, как замечательно изгибается дугой, как замечательно дрожит под ним, как замечательно всхлипывает, когда он врезается в ее бедра с силой… Дотторе не издает ни звука, не считая сдержанных выдохов на каждом толчке, не выдает ни единой эмоции, лишь слегка поджимая губы, а она — клубок эмоций и чувств, и он снял бы маску даже, чтобы рассмотреть это получше. Толчок — всхлип, толчок — стон, толчок — всхлип… Он наматывает волосы на кулак. Чтобы удобнее было держать. Толчок — стон, толчок — всхлип. Она сжимает его в себе, дыша через раз. Толчок — всхлип. Стол шатается, бумаги с громким жалобным шелестом рассыпаются по полу. Толчок и…он резко останавливается на полпути. Она снова теряется в дыхании. — Пожалуйста… — сипит, хныкая и растаптывая последние крупицы гордости. О, если бы только Дотторе нужны были ее просьбы… — Крайне полезное исследование, — плавный, неторопливый поток обволакивает сознание, — не так ли? Результаты…крайне удовлетворяющие. Мне придется переписать большую часть заметок. И добавить некоторые…любопытные детали. И снова — толчок — всхлип — стон. Звон колбы на его груди, шелест меха на воротнике. Дотторе сжимает ее бедро на сгибе, впиваясь холодными пальцами в тазовую кость, фиксируя ее тело. Идеально. Она напряжена до предела, не чувствуя даже боли натянутых волос, не чувствуя почти удушья, напряжена до дрожи, напряжение это разрывает изнутри, тянет низ живота, раздирая плоть, нагревая самое нутро до точки кипения. Каждый толчок — маленькая точка невозврата, и с каждым толчком она все ближе к забытию, и с каждым толчком она все более смутно помнит собственное имя, потому что все, что остается в голове — Дотторе. Он вдавливает ее в дерево до тягостной боли, и она давится криком, когда чувствует горячий взрыв в низу живота, слепнет, заволоченная цветным туманом. Сжимает бедра и ломает ногти, царапая гладкую поверхность стола, забывшаяся, уничтоженная полностью, стертая. Она обмякает, всхлипывая, и его черная маска расплывается перед глазами в темное пятно. Последний толчок — и Дотторе отпускает ее волосы, упираясь рукой в край стола. Ни звука — лишь сдавленный выдох. Ему требуется несколько секунд, чтобы выйти из оцепенения. Дотторе поправляет маску и застегивает штаны, прочищая горло. Возвращает на место сползший ремень и кашляет в кулак. — Что ж, стоит признаться: стоящее исследование. Ты не разочаровываешь. Теперь, будь так добра, собери документы. Наука не терпит беспорядка. Он надевает перчатки и, бросая колкий смешок, расслабленною походкой идет к выходу.