Уильям

В руках Джеймса вспыхнул хрупкий огонек. Это была последняя спичка, а от свечи остался никуда не годный огарок. Тем не менее, мальчику удалось ее зажечь, и еще какое-то время он стоял неподвижно, прикрывая дрожащее пламя ладонью, чтобы убедиться, что оно не погаснет так скоро. Совсем рядом послышался жалобный всхлип Льюиса — он боялся темноты. Джеймс присел возле него на колени и вложил старый подсвечник в озябшие руки брата. На усталом лице старшего плясали мягкие отсветы пламени, делая ласковую улыбку слегка таинственной. — Тебе нужно поспать. — Джеймс, а мама больше никогда не вернется?.. Казалось, будто свет померк в этот момент вместе с исчезнувшей с дрогнувших губ улыбкой. Джеймс взял Льюиса за плечи и наклонился вперед, заглядывая ему в глаза. Его голос был ровным, но очень тихим, когда он заговорил, стараясь подбирать правильные слова. — Она всегда с нами, Льюис. Но нам придется теперь полагаться на самих себя. Ты веришь мне? Льюис кивнул. В его глазах блестели готовые покатиться по впалым от голода щекам слезы. — Мы выберемся из этой передряги. Я сделаю все, чтобы мы выжили. Еще яркими были воспоминания о том, как мама брала его лицо в свои ладони и нежно вытирала слезы подушечками пальцев, приговаривая слова утешения. Джеймсу и самому хотелось сейчас заплакать, но он запретил себе. Вместо этого коснулся ладонями щек брата и поймал слезинки до того, как они упали с влажных ресниц. Даже когда маме было очень тяжело, она не позволяла себе грустить в их присутствии. Ее улыбка всегда согревала, объятия дарили ощущение покоя и безопасности. Теперь ее с ними не было. Теперь они были сами за себя. И Джеймс чувствовал тяжесть ответственности, что так внезапно навалилась на его плечи. Он ничего не умел, чтобы прокормить их, но ему обязательно нужно было научиться. Он что-нибудь придумает, что-нибудь... Льюис не должен плакать. Когда свеча погасла, уже забрезжил рассвет. Туманная морось скреблась об осколки разбитого местами стекла в окне напротив. Прижавшись друг другу, мальчики едва ли сомкнули глаза в эту ночь, проведенную в холодном заброшенном книжном магазине. Теперь это был их дом — лучше, чем жить совсем на улице. Льюис притих, но его сжавшаяся почти в комок под боком у Джеймса фигурка представляла собой жалкое зрелище. Он готов был сдаться — его старший брат это прекрасно понимал. — Знаешь, я прочитал тут одну забавную пьесу. — Прочитал? — Да, не сразу, но мне это удалось. Пока ты задремал днем. Пол был ледяным, Джеймс почти не чувствовал ног, но поднялся с места уверенно. Дырявое покрывало, в которое они оба до этого кутались, он накинул на плечо излюбленным жестом бродячих актеров. — О подлый скот! Разлегся, как свинья! Смерть злая, как твое подобье гнусно! Что, если шутку с пьяницей сыграть? — продекламировал он и выдержал паузу, чтобы посмотреть на реакцию брата. Льюис глядел на него широко распахнутыми от удивления глазами. В усмешке Джеймса прозвучал внезапный азарт, и он продолжил еще увереннее. — Снести его в роскошную постель, надеть белье тончайшее и перстни, поставить рядом стол с едою вкусной и слуг кругом, чтоб ждали пробужденья. Узнает этот нищий сам себя? Когда он принялся менять роли одну за другой, используя покрывало, как совершенно универсальный реквизит — оно становилось то плащом, то юбкой, а то и вовсе ковром под его ногами, — Льюис уже не мог сдержать смеха. Он заливался звонко и весело, как колокольчик, и хлопал в ладоши каждый раз, как представлялась возможность. Спонтанно вычитанная пьеса сотворила настоящее чудо. И стоило прозвучать последним репликам, как актер был награжден отчаянными аплодисментами от единственного зрителя. Его немного шатало, но он и сам был счастлив несказанно. — Как здорово, Джеймс! Неужели ты так быстро выучил наизусть всю пьесу? А если... Джеймс сел напротив него, обмахиваясь все тем же пыльным покрывалом. Еще недавно он мерз, а теперь ухитрился запариться. Щеки порозовели, голова немного кружилась — это было так весело. — Что если? — Здесь очень много книг. Мы могли бы прочитать их все. Только научи меня, Джеймс. Аристократы много читают и учатся, помнишь, мама говорила? Может, это поможет нам выжить. У тебя настоящий талант. Какое-то время они молчали. Льюис выжидающе смотрел на брата, склонившего в задумчивости голову. Он знал, что сравнение с аристократами может сыграть против него, поэтому удержался от того, чтобы упомянуть еще и отца, но, похоже, Джеймс сам подумал о том же. Его лицо стало хмурым и отстраненным, пальцы сжали покрывало и случайно потащили дальше одну из прорех. Это была слишком больная тема, ему хотелось запретить Льюису упоминать подобное всуе, но он понимал, что нахлынувшее чувство гнева мешает трезво смотреть на вещи. — Никогда больше не зови меня Джеймсом. — Брат?.. — Называй Уильямом. — Почему именно Уильямом? Джеймс встал и молча подошел к горке небрежно сваленных на пол книг, беря в руки верхнюю. Ладонь почти нежно огладила переплет, страницы замелькали с приятным шелестом под грязными подушечками пальцев. Когда он вернулся и сел бок о бок с братом, устраивая книгу между ними, его лицо вновь украшала улыбка — спокойная и уверенная, какой Льюис не видел уже давно. — Имя автора этой пьесы — Уильям Шекспир. — Прости меня, брат. — Не твоя вина, Льюис. Я не хочу носить имя, которое также носит человек, сгубивший нашу маму. Их виски соприкоснулись прежде, чем Льюис успел вновь заплакать. Какое-то время они сидели так, неподвижно, смотря на раскрытые страницы сборника пьес Шекспира. — Давай попробуем почитать вместе. Уверен, ты быстро запомнишь, что к чему. Смотри... Впоследствии Уильям не раз удивлялся тому, какое оригинальное у судьбы чувство юмора. Ненавистное имя вновь настигло его, но уже как символ борьбы и обретения новой семьи. А имя, что он выбрал себе сам, так удачно совпало с именем того, кому суждено было стать его первой жертвой. Он занял место Уильяма Джеймса Мориарти, испачкав руки в его крови, и с этого момента уже нельзя было повернуть назад. Произведения Шекспира он выучил наизусть от первой пьесы до последнего сонета. Великий писатель на всю жизнь остался его кумиром. И Уильям никогда не забывал обещания, данного брату в тот самый решающий день. — Однажды, Льюис, я сам напишу и поставлю пьесу, которую увидит весь Лондон. Но только ты будешь знать, кому она посвящена. Больше я не хочу видеть твоих слез.